Горизонт ответила не сразу. Я вновь почувствовал на себе взгляд слепых глаз. Над головой дрогнули металлические руки.
Ты один из них.
– Я? Один из кого?
Ты неисправен.
Болен.
Отказываешься от лечения.
– С ней что-то не так, – сказала Валка. – Другой вел себя иначе.
Она верно подметила. Братство, хотя и говорило загадками и недоговаривало, казалось… вменяемым. А это создание перескакивало с мысли на мысль без видимой связи, как будто было немного не в себе.
– Его слишком долго продержали здесь, – предположил я. – За Братством же приглядывал Кхарн.
Вы встречали моих сестер?
Это было произнесено на галстани, и Паллино выругался. Все, кто стоял за моей спиной, – Александр, Сиран, Паллино, телохранители – отпрянули. Не шелохнулся только Тор Гибсон. Его стоическое спокойствие, часто казавшееся мне хрупким, не пошатнулось перед лицом чудовища.
Еще одна жива?
– Уже нет, – ответил я.
Ложь далась мне легко. Моих познаний было недостаточно, но я не сомневался, что деймону лучше не знать, что он не один. Если я когда-нибудь и верил в божественность Бога-Императора, то теперь сильно в ней засомневался. По легенде, он убил деймонов и навсегда освободил человечество от их чар, однако за каких-то сто лет я нашел даже не одного, а сразу двух живых чудовищ, одно из которых находилось под опекой Империи. Я вспомнил обо всех предосторожностях, с которыми Кхарн Сагара держал Братство в море под Воргоссосом, и понадеялся, что это существо не может, как Братство, читать мои мысли.
– Деймон, я пришел задать тебе несколько вопросов, – сказал я, обходя постамент, пока не оказался напротив своих спутников.
Деймон.
Гавриил звал меня деймоном.
Где Гавриил?
Я раскрыл рот, чтобы ответить, но остановился. Я ведь уже отвечал! Валка заметно нахмурилась, и я промолчал. Что-то в самом деле было не так.
– Гавриил давно умер, – сказал я наконец. – Ты провела здесь больше десяти тысяч лет.
Деймон ответил не сразу, а когда заговорил, то вовсе не о том.
Где дети?
Их нет. Их нет.
– Какие дети? – удивительно ласковым тоном спросил Тор Гибсон.
Положив руку на плечо Сиран и опираясь на трость, он подошел к постаменту.
Мои дети.
Мои подопечные.
– Которых ты везла в колонию? – уточнил Гибсон, наклонив голову в ожидании ответа.
Они нуждались в интеграции.
Да.
– Интеграция? – переспросил Гибсон, наклоняясь в другую сторону, словно слепец, пытающийся определить, откуда идет голос.
Дети неисправны.
Чтобы их стабилизировать, нужно вмешательство.
Нужна интеграция.
Я вспомнил доклады солдат Бога-Императора, штурмовавших пирамиды на Земле. Доклады о подключенных друг к другу и к машинам мужчинах и женщинах, о раздутых и скрюченных телах, о переросших конечностях и распухших животах. Я вспомнил бледные бородавчатые руки Братства, поднимавшиеся из воды, и бесформенное нечто, что видел в глубине.
– Ты говоришь, что я тоже неисправен, – сказал я. – Каким образом?
Клеточное старение.
Генетическое метилирование.
Деградация теломеров.
Ошибки считывания генетического кода.
– Старение, – быстрее нас с Валкой сообразил Гибсон. – Ты хотела интегрировать колонистов в свою сеть, – прищурив серые глаза, заключил он. – В себя.
– Нам известно, что мериканские машины использовали органические нервные волокна, чтобы ускорить обработку данных и объем памяти, – сказала Валка. – Но… людей целиком?
С каждой секундой картина вырисовывалась все яснее. Опустошенные города, миллионы тел, найденные в пирамидах. Мериканские машины использовали своих создателей как субстрат для обработки информации, помещали их в пирамиды как запчасти. Ведь говорили, что у каждого мужчины, женщины и ребенка был компаньон? Спутник, призрак, не отступавший от них ни на шаг. Какая-то искусственная личность, жившая в сером веществе их мозгов?
Так продолжалось до тех пор, пока машины не стали делить своих хозяев, сдавать их мозги в аренду, как простаивающие фабрики. Люди, построившие машины, сами превратились в компоненты этих машин. Мечты, которые завели людей в железные лапы их созданий, ушли в прошлое. И пока человечество тешило себя иллюзиями, машины продолжали строить согласно собственным проектам, взяв человечество под свой контроль.
Валка не закончила.
– Ты предотвратила их смерть. Каким образом?
Почему-то я знал ответ еще до того, как он был озвучен.
Мы отключили гены подавления опухолей.
Провели тщательную генетическую чистку.
Ускорили рост.
Улучшили первичную модель.
– Рак, – произнес я имя не побежденного до сих пор древнего монстра. Жуткие наросты сразу предстали в новом свете. Опухоли. – Вы наградили их всех раком.
Пока люди спали в капсулах внутри мериканских пирамид под присмотром электрических глаз своих нянек, машины подрезали их, словно саженцы, сотнями лет тщательно следили за делением клеток и выбраковывали их. Люди больше не умирали. Победив войны, болезни и голод, машины одолели и саму смерть, но какой ценой? Я представил, как будто просыпаюсь от ниспосланного деймонами блаженного сна и вижу, что опухоли так разворотили мое тело, что кости переломались, руки и ноги отвалились, а внутренние органы полопались и были заменены механизмами, чтобы кровь не перестала поступать к моему плененному мозгу.
Меня охватил ужас, рука сама потянулась к клинку, чтобы разрубить пьедестал деймона, – но я сдержался. Мой ужас отразился на лицах Валки и Гибсона; остальные тоже перепугались, но не столь явно. Машины следовали заветам Фелсенбурга, но извратили их. Они принесли мир и спасли людей от всех зол.
Даже от смерти.
Где Гавриил?
– Оно безумно? – спросил я на пантайском, надеясь, что деймон не поймет.
– В маразме, – ответила Валка на том же языке.
Она приблизилась к постаменту, словно заметив что-то невидимое мне, и сказала:
– Без присмотра все органические компоненты, должно быть, сгнили.
Глаза Валки загорелись идеей, и она спросила, перейдя на классический английский, которым теперь владела в таком совершенстве, что все мои годы обучения казались пустой тратой времени.
– Горизонт, ты полностью в рабочем состоянии?
Запускаю диагностику.
Экраны вокруг нас заморгали, как глаза эпилептика. Я попытался распознать на них текст, но слова сменялись слишком стремительно. Вдобавок многих символов я вовсе не знал и предположил, что они были не из человеческого языка, а из неизвестного людям языка машин.
Процессы старения в первичной и вторичной неокорах.
Некроз восьмидесяти двух процентов органических соединений.
Необходимо немедленное лечение.
– Оно тяжело больно, – сказала Валка.
– Умирает, – констатировал я.
Валка подошла и, взявшись за края контрольной панели, спросила:
– Можешь обойти органические схемы?
Я был рад, что она со мной. Будучи тавросианкой, Валка понимала машины лучше, чем я когда-либо был способен. Наши приборы отличались от артефактов мерикани и были менее мощными, ведь даже в Демархии страх перед деймонами Золотого века все равно оставался силен. Но принципы их действия различались не настолько, чтобы познания Валки оказались бесполезны.
Горизонт ответила нежным женским голосом:
Перехожу в режим восстановления.
Экраны вновь потухли, прикинувшись выходящими на пещерную темницу окнами. Между постаментом и вогнутым черным потолком замерцали белые огни, и металлические руки сдвинулись.
– Черная Земля! – выругался Паллино, и я увидел, как они с солдатами прикрывают Гибсона и принца от возможного нападения.
Несколько рук двинулись по рельсам, остальные принялись сгибаться и шевелить пальцами, копируя движения человеческих рук. Я на миг вспомнил цепкие руки Братства. Могло оно отрастить их по подобию такого пульта?
Потолочные огни погасли, и мы остались в темноте; лишь на экранах вновь замелькали машинные иероглифы. На черной стеклянной поверхности постамента возникло изображение, яркое и прекрасное, словно сияющая туманность.
Женщина. Она была меньше любой взрослой женщины, ростом с девочку лет десяти, но обладала пропорциями взрослой. Изображение мерцало – механизмы, нарисовавшие ее лицо и тело, за время долгого простоя почти пришли в негодность. Ее обнаженный силуэт был белоснежен, как свежая бумага, без единого пятнышка и без деталей, если не считать лица и бледных вьющихся волос. Ее глаза сияли, как звезды, и, казалось, преследовали меня, куда бы я ни шагнул.
Мне стало понятно, как дочери Колумбии соблазняли древних царей! Передо мной было прекраснейшее и коварнейшее из всех существ, ангел света, яркий и прекрасный, но в то же время ужасный, как врата ада.
– Что ты сделала? – спросил я Валку на ее родном языке.
– Кажется, починила, – ответила ксенолог.
Горизонт обратила белые глаза к Валке и проговорила, не шевеля губами:
Это не Авалон.
Где мы?
Валка покосилась на меня. Я видел ее голову сквозь бледный силуэт деймона. В подсказках я не нуждался.
– А ты не знаешь? – спросил я на всякий случай.
И Братство, и ручной голем Кхарна Сагары, Юмэ, утверждали, что машины не способны лгать. Я подозревал, что они могли утаивать детали, но не был в этом уверен и потому решил допросить Горизонт, надеясь, что в ее случае это сработает.
Телеметрия судна повреждена.
Критические повреждения внешних кластеров.
– Она слепа, – заметила Валка на пантайском.
– Почему она голая? – произнес один солдат.
– Она не голая, – ответил Доран. – Просто тебе не видно. Смотри!
– Тише! – шикнул на них я.
Где мы?
Я подошел ближе, остановившись напротив Валки так, что ангельская фигура была между нами.