– Вам следовало поставить нас в известность! – воскликнул сэр Амальрик. – Имперский принц! Здесь, на Гододине?!
Он до смерти перепугался и думал, как теперь оправдаться. Такая реакция меня вполне устраивала. Ему следовало бояться. И оправдываться – ведь я собирался заставить его нарушить протокол.
– Не говорите мне, что я должен и чего не должен, кастелян, – произнес я спокойно, без нажима, но старый лысый солдат все равно еще сильнее перепугался.
– Простите. Не хотел вас оскорбить, – сказал он с поклоном.
Валку все это забавляло. Я шагнул мимо Османа, к окровавленному плащу.
– Как вы планируете поступить? – спросил я, стоя спиной к кастеляну, глядя на Валку.
– Если бы они были людьми, думать бы не пришлось – мы бы подвергли отряд децимации.
Я оторопел. Моя рука застыла на полпути к испорченному плащу. Такого я не ожидал.
– Децимации? – обернулся я, оставив плащ на месте. – Не вижу повода.
– Как я уже объяснял, они не выдают виновных. В таком случае вина ложится на весь отряд.
Децимация. В легионах это было одним из серьезнейших наказаний для солдат. Нарушителей – будь то декада, центурия, хилиада, когорта или даже целый легион – собирали и давали им тянуть жребий, вслепую доставая монеты из сундука. На каждой десятой монете был символ смерти, и тех, кто вытягивал эти монеты, выстраивали к стенке и расстреливали те, кто вытягивал обычные. Их бывшие боевые товарищи. За последние тысячелетия децимацию применяли то чаще, то реже – в зависимости от позиции конкретных императоров. Одни объявляли ее вне закона, другие вновь возвращали. Император Вильгельм Сиберий, названный Импатианом Вильгельмом Жестоким, подверг децимации сразу сто легионов после того, как княжества Джадда объявили независимость.
– Запрещаю, – смерил я кастеляна суровым взглядом.
– При всем уважении, ваша светлость, это решать не вам.
– В легионах служат, должно быть, не больше десяти тысяч ирчтани, – возразил я. – Вы правда хотите войти в историю как человек, истребивший их сотую часть из-за мелкого происшествия? Имперская канцелярия этого не одобрит. А уж я позабочусь особо отметить вас в своем докладе. – Я взял плащ и показал Осману. – На случай, если вы забыли, чья кровь сегодня пролилась. Как, по-вашему, отреагирует командование, если я – жертва – скажу, что ваша реакция была неоправданно суровой?
Осман остолбенел и потерял дар речи.
Я кинул ему плащ.
– Где Удакс?
– Что?
– Тот, кто на меня напал. Ирчтани. Что с ним?
Кастелян тупо посмотрел на меня, словно не понимая, для чего мне это знать.
– Под замком. В карцере, – ответил он, моргая. – Зачем вам?
Он держал окровавленный плащ, толком не глядя на него.
– Теперь его жизнью распоряжаюсь я.
Осман потряс головой:
– Существует протокол. Министерство внутренних дел будет расследовать. Даже инквизицию могут подключить из-за вас и вашего сквайра. Он правда принц?
Я кивнул, и кастелян выругался.
– Лорд Марло, я был очень взволнован и обрадован, узнав о вашем прибытии. Сам Полусмертный на моей базе. Герой Аптукки. Мне не терпелось с вами познакомиться. Я не ожидал… – он махнул рукой, – такого дерьма.
– Он притягивает неприятности, как магнит, – сказала Валка.
– А если это только начало? – спросил сэр Амальрик. – Что, если птицы что-то замышляют?
– Замышляют? Вся тысяча? – Я попытался скопировать испепеляющий взгляд Валки. – Вся тысяча, которую вы за час смогли успешно запереть в казарме? Уж простите, но я бы на вашем месте не беспокоился.
Я дотронулся до пластыря на лице. Несмотря на браваду, внутри меня копошилось мрачное чувство. Что, если кто-то действительно что-то замышляет? Не ирчтани. Я не был специалистом по их повадкам, но нападение Удакса выглядело чересчур внезапным. Неужели кто-то подговорил его напасть?
«Кажется, нам предстоит новое расследование», – подумал я.
Нельзя было исключать, что Удакс был лишь направленным на меня оружием и его поступок был мотивирован чем-то иным, нежели колониальным и межрасовым конфликтом. Или нет?
Я откашлялся и сказал:
– Пока ваши разведчики не вышли на связь, времени у нас в избытке. Я поговорю со старейшиной ирчтани. Он показался мне дружелюбным и открытым к диалогу.
– Барда-то? – Осман отвлекся от изучения моего плаща. – Хороший человек. То есть птица.
– Я побеседую с ним, – сказал я, – а затем – с несостоявшимся убийцей. – Я поднялся, всем своим палатинским ростом нависнув над Османом. – Хотя, скорее всего, нам следует винить в случившемся лишь пылкое эго ксенобита. А вы, кастелян, постарайтесь не устроить геноцид. Я понимаю, что в вашем положении это непросто.
Развернувшись, я направился к выходу, увлекая за собой Валку. Я не собирался давать Осману время на обдумывание.
– Лорд Марло? – окликнул он, и я обернулся. – Ваш плащ, – протянул он мне окровавленную ткань.
– Оставьте, – отвернулся я. – У меня есть запасной.
Глава 12Удакс
В каземате воняло.
Карцер был вырезан плазменными резаками прямо в скале под крепостью, и стены, хоть и побитые временем, все еще поблескивали, храня следы той давней работы. Если бы не запах пота, портящейся еды и дерьма, я мог бы представить, что спускаюсь в фамильный некрополь в гротах под Обителью Дьявола. Также тюрьма напоминала мне бастилию Капеллы в Боросево, тесную и сырую, однако здесь воздух не был удушливо влажным, как на Эмеше. Она немного походила и на камеру, где мы с Валкой были заточены на Воргоссосе, – в конце концов, все тюрьмы, наверное, похожи.
– Эй! – воскликнул один заключенный. – Ваше высокоблагородие! Какой сегодня день?
– Ничего себе… Полусмертный! – выглянул из-за его плеча другой, с гноящимся подбитым глазом.
– Полусмертный? – раздался третий голос. – Что Полусмертный забыл среди смертных?
– Да какой это Полусмертный! Это какой-то проклятый катамит! Черт, а он ничего!
– Лодж, не болтай чепухи. По нему видно, что знатный.
– Какой сегодня день? – повторил первый заключенный.
Я не остановился даже тогда, когда один из них закричал:
– Полусмертный! Я был на Тагуре! Помните меня?
– За что они здесь? – тихо спросил я тюремщицу.
– В основном за пьянство и дебош. К концу недели выйдут, – ответила женщина. – Но есть и те, кого загребли за разбой и убийство. Еще пара насильников. Этим сидеть несколько месяцев, пока не найдем способ их заморозить и выслать на Белушу.
Я понимающе буркнул в ответ. Белуша была колонией-тюрьмой, стоком, куда сливали грязь Империи. Я слышал о том, что в тамошних соляных шахтах заправляют банды, а небо черно от копоти. Мне стало немного жаль этих людей, какими бы ни были их преступления. Большинство из нас попадает в ад уже после смерти.
Камера Удакса была в конце коридора. Я остановился довольно далеко от решетки, на фут дальше красной черты, обозначавшей безопасное расстояние от заключенного. Если ирчтани и заметил меня, то не подал виду. Он лежал на нарах спиной ко мне. Кроме нар, в камере были умывальник и туалет – удобства, которых я никак не ожидал увидеть, учитывая, какой запашок здесь стоял. В углу на полу лежал пустой поднос.
Когда надзирательница отошла к дальней стене, скрывшись из виду, насколько это было возможно, я укутался в плащ и продолжил изучать камеру.
– Ваш китуун Барда утверждает, что ты его лучший воин, – произнес я тихо и отчетливо. – Не знаю, правда ли это, или он говорит так, чтобы дать мне повод тебя пощадить. Если это в самом деле так, то обидно будет лишить жизни такую примечательную особь из-за мелкого недопонимания.
– Особь! – ядовито каркнула птица.
– Экземпляр, если тебе так угодно. – Я отпустил плащ и сунул пальцы за пояс. – Тебе почти удалось одержать победу.
– Не «почти», – перевернулся на другой бок Удакс; во мраке сверкнули его острые черные глаза-бусины. – Ты победил лишь благодаря своему мечу.
– А ты проиграл потому, что ввязался в бой, в котором не мог победить, – возразил я, пригвоздив существо классической марловской улыбкой, кривой и зубастой. – Хорошие бойцы не начинают драку, если знают, что не могут победить.
Признаться, мне нравился этот агрессивный ксенобит. Он напоминал смельчаков, которые приходили добровольцами в Колоссо.
– Я бы победил, если бы ты дрался честно, – прищелкнул клювом ирчтани.
– Честно? – повторил я. – Ты размахиваешь зиртаа и при этом заикаешься о честности? Ну уж нет!
Я принялся расхаживать туда-сюда мимо решетки, соблюдая дистанцию на случай, если когтистая птица решит наброситься, но в целом сохраняя спокойствие.
– Из-за тебя твой народ в опасном положении, – сообщил я. – Из-за твоей выходки кастелян запер в казарме весь ваш отряд. Он считает, что вы собираетесь поднять бунт.
– Осман их арестовал?..
Удакс поднялся и, шаркая, подошел к решетке, прокаркал что-то непонятное на родном языке, потом спросил:
– За что?
– А зачем было нападать на меня? – парировал я, поворачиваясь лицом к ирчтани.
Ксенобит схватился чешуйчатыми и когтистыми руками за прутья и просунул между ними клюв:
– Потому что ты меня бесишь.
– Ты меня даже не знаешь, – ответил я таким же мертвенно-ледяным тоном.
– Вы, люди, все одинаковые, – проскрежетал ирчтани. – Думаете, Вселенная принадлежит вам одним. А башан исени хуже всех.
«Все люди одинаковые». Эти слова засели у меня в голове. Плененный в Боросево Уванари говорил то же самое. История повторяется и еще не раз повторится, если мне не удастся осуществить задуманное. Если я не вмешаюсь, Удакса тоже ждет смерть.
– Тебе жить надоело? Подумай хорошенько. Даже если бы тебе удалось меня убить, живым тебя бы не отпустили.
– Но ты был бы мертв, башанда, – указал он на меня когтем.
– Почему именно я? – удивленно спросил я, положа руку на грудь. – Что я такого сделал?
– Ты, как и все остальные, считаешь нас животными, – согнуло пальцы существо.