Сама библиотека находилась в центре комплекса – огромная башня в полмили диаметром, единственное сооружение, возведенное не из камня, а из стали, с высокими узкими окнами. Она на пятьдесят этажей возвышалась над низкими каменными постройками и шпилями лекториев, трапезных, обсерваторий, оранжерей и теплиц. Казалось, она была частью горы, предостерегающим пальцем или грозящим кулаком, растущим из тела горного массива и самой Колхиды.
Но это лишь верхушка айсберга. Под этим величественным шпилем находились огромные залы, кабинеты и витиеватые лабиринты. У каждой стены шкафы ломились от книг и не только: там были свитки, листовки, древние диски с данными, микропленки и кварцевые кристаллы данных – притом что у схоластов не было приборов, способных прочесть эти данные. Сколько миллиардов текстов собирали плесень в этих стенах? Сколько триллионов?
Библиотека и окружавший ее комплекс-атенеум Нов-Белгаэр были настоящим лабиринтом и отдельным микрокосмом, с акведуками и садами, амфитеатрами и аудиториями – всем, что было необходимо для функционирования сообщества из нескольких тысяч человек и обеспечения комфортной работы над исследованиями, которым они посвящали всю жизнь.
Нам подобрали комнату в спокойном общежитии у внешней стены. Дожидаясь возвращения Варро и Дорана из Ээи и прибытия Александра, мы с Валкой отобедали в трапезной вместе с братьями и сестрами ордена и отправились исследовать ближайшую к воротам часть комплекса, где жили неофиты и схоласты, в чьи обязанности входила связь с внешним миром. Паллино с телохранителями были неподалеку.
Не успели мы перешагнуть порог, как Валка так вцепилась в мою руку, что едва не продырявила ее ногтями. Тяжелые двери сомкнулись за спиной, оставив нас почти в церковной тишине.
– Ну наконец-то, – непривычно затаив дыхание, прошептала Валка. – Наконец-то ты привез меня в интересное место.
В воздухе витала вековая пыль, кружила в лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие узкие окна. Пахло древностью. Пол покрывали изящные геометрические мозаики, по обе стороны от входа стояли украшенные искусной резьбой конторки, за которыми, частично скрытые железными витиеватыми решетками, склонились над книгами посетители. Арочный свод над дверями украшала надпись.
– Это же классический английский? – спросила Валка. – Что там написано?
Прищурившись, я пригляделся к старым угловатым буквам.
– «Велика истина, – прочитал я вслух, – и сильнее всего»[22].
– Мы можем… просто взять и войти? – спросила она, оглядываясь в поисках указателей или проводника.
– Можете, – отвлекшись от книги, ответила одна из посетительниц. – Только, пожалуйста, соблюдайте тишину.
Пригнув голову, я шагнул в сторону и пропустил Валку вперед. Я хорошо запомнил ее лицо, когда она прошла мимо и впервые увидела Имперскую библиотеку. У меня хорошая память, но не абсолютная, как у Валки. Мои воспоминания тускнеют и искажаются. Теряются.
Но не те воспоминания о ее лице.
Ее глаза широко открылись и вспыхнули. Она лучисто улыбнулась, ее пытливый взгляд устремился далеко. Радость и благоговейный трепет были настолько всеобъемлющи, что могли поглотить Имперскую библиотеку целиком и впитать каждое хранящееся в ней слово. Я тоже не удержался от улыбки. После стольких лет, после почти векового бодрствования и еще более продолжительного сна, после терпеливого ожидания, задержек и долгих дней, проведенных за изучением военных рапортов и данных с захваченных сьельсинских кораблей, усердие Валки было наконец вознаграждено.
Она двинулась вперед, будто в трансе, оставив меня на пороге. Я проводил ее взглядом, после чего последовал за ней, не осмеливаясь ни словом, ни жестом нарушить священный для нее миг. Ее окружали горы книг, округлый стеллаж за стеллажом тянулись вдоль стен, опоясывая всю огромную библиотеку. Вдоль длинных толстых ковров, заглушавших звук шагов, на латунных рельсах располагались передвижные лестницы. Валка кружила, озиралась вокруг, как восхищенный турист, за что была удостоена пренебрежительного взгляда одной из неофитов, еще недостаточно натренированной в умении сдерживать эмоции.
– Да только на этом этаже, должно быть, миллион книг! – воскликнула Валка вполголоса.
Она едва не рассмеялась. Повернувшись к ближайшему стеллажу, отмеченному латунной табличкой с надписью: «Энциклопедии. Экстратерранская биология, На-Не», – она взяла первый попавшийся том – один из двадцатитомного собрания, описывающего псевдофлору какой-то неизвестной мне планеты. Быстро, не читая, перелистала страницы. Я напомнил себе, что ей и не нужно было читать. Одного взгляда на страницу было достаточно. Валка запоминала все, даже увиденное мимоходом, с точностью цифрового устройства.
Она громко захлопнула книгу.
– Поразительно! – воскликнула она, маниакально сверкая глазами. – И это лишь энциклопедии, словари и справочники… и каталоги! Смотри-ка!
Демонически ухмыляясь, Валка протянула мне широкий тонкий каталог.
– Внимание: этот каталог неполон, – прочитала она надпись на карточке, вложенной под обложку. Надпись была на двух языках – классическом английском и галстани. – Адриан, они даже не знают, где какая книга лежит!
– Еще бы! – ответил я. – Студенты постоянно их уносят. Да и новые кураторы наверняка реорганизуют все за старыми.
– Anaryoch, – потрясла головой Валка. – Такая коллекция должна быть отсортирована, отсканирована и скопирована. Что, если случится пожар? Что будет с книгами?
– Сюда ни за что не допустят машины, – сказал я. – Схоластам их использование запрещено, как никому другому. Это ведь схоласты – точнее, ученые – их создали. Ваш народ забыл, какими были мерикани, что они натворили.
– С тех пор столько времени прошло! – возразила Валка, прижимая к себе каталог. – Все давно изменилось!
– Ты видела Братство, – тихо напомнил я, уверенный, что здесь уж точно нет камер.
Она поникла и поставила каталог обратно на полку.
– Может, ты и прав, – ответила она.
Но мое справедливое замечание не испортило ей настроения. Валка прошла мимо меня и вернулась в центральный проход, ведущий к конторкам и главной лестнице. Вокруг высились многоэтажные архивы, огороженные старыми железными прутьями и соединенные винтовой лестницей. За конторками и у пристенных столиков сидели зеленые схоласты, соблюдая тишину и лишь изредка тихо перешептываясь друг с другом.
Я проследовал за Валкой по лестнице и узкому коридору, что вел на второй этаж архивов. Так мы провели несколько часов – по сути, весь день. Перемещались с этажа на этаж, пока не добрались до крыши, через которую попали в вестибюль, где вместо железной лестницы была каменная, а полукруглые стеллажи сменились прямыми. Здесь Валка прекратила подъем и вместо этого решила спуститься вниз по крутой наружной лестнице, опоясывавшей здание центрального архива. Мы миновали ниши, в которых нас встречали бюсты давно умерших великих мыслителей, магов и поэтов. Нам приходилось то и дело пользоваться выдвижными лестницами, при необходимости применяемыми как для спуска, так и для подъема.
Я не сразу понял цель Валки. Она составляла карту. Когда попадаешь в новое место, нужно пожить в нем немного, чтобы освоиться, чтобы его пути и закоулки стали знакомыми, как линии на твоей руке. Валке, чтобы привыкнуть, достаточно было лишь раз взглянуть на все. Я видел, как ее любопытные глаза отмечали каждую латунную табличку, каждый указатель. С каждым, даже мимолетным взглядом она вносила в свою нестираемую память, что хранилось на каждом стеллаже. Наблюдая за ней, я не мог не признать, что и она в своем роде была права. Одной лишь памяти Валки хватило бы, чтобы за срок жизни палатина каталогизировать всю библиотеку.
На втором или третьем этаже мы перешли с лестницы во флигель, соединенный с центральной башней архива. Там мы нашли уборные и маленький буфет, где можно было получить прохладную воду и главное пристрастие схоластов: кофе. Мы задержались там ненадолго, присев в уголке среди тихо беседующих студентов, и немного поговорили.
Дальнейшие исследования флигеля привели нас к арке с бронзовой табличкой, гласившей: «Скриптории». За ней оказался изогнутый коридор с черно-белым плиточным полом, по обе стороны которого были арочные двери. Некоторые были открыты, другие – закрыты. За ними находились тесные комнатки с письменными столами, на которых были сложены бумага, пергамент, чернила, карандаши, ластики и сосуды с песком – инструменты писцов. Сами писцы тоже присутствовали. На дверях были сменные таблички с именами тех, кто занимал комнаты в данный момент. Тор Хант, Тор Саад, Тор Вермель и так далее. У одной комнаты мы задержались.
Комната сто тринадцать.
Здесь мне следует остановиться, ведь это та самая комната, в которой я сейчас пишу эти страницы. Глядя на деревянную дверь, я сквозь века вижу молодого себя и Валку, стоящих на пороге. Как я был молод! Молод и неопытен. Мы вошли в эту комнату, мою будущую комнату, и осмотрелись. Помещение было маленьким – по сути, всего-навсего каморка четыре ярда на три, с письменным столиком и узорчатым окном, из которого виднелись башни атенеума и далекое море. Вытянув шею, я мог разглядеть на горизонте морскую возвышенность, за которую едва не цеплялся лимбом газовый гигант Атлас. Потолок был сводчатым, как и в коридоре, и, как и снаружи башни, здесь были ниши с порфировыми бюстами мудрецов. Одним по традиции был бюст Аймора. Первый схоласт бесстрастно взирал из ниши над шкафчиком, куда жилец теоретически мог убрать свою рукопись. Я провел рукой в перчатке по краю шкафчика, собрав с темного дерева толстый слой пыли.
– Гибсон, – сказала вдруг Валка непривычно глухим, должно быть от спертого воздуха, голосом.
– Что? – оглянулся я и увидел, что Валка указывает на бюст слева от центральной ниши.
Подойдя к ней, я присмотрелся к статуе. Она ни капли не напоминала моего Гибсона. Бюст изображал симпатичного мужчину с крепким подбородком, скуластого, как патриций. Острый нос, высокий лоб, сведенные брови. Кривая улыбка, неподобающая схоласту.