– Да, я уже как раз сам собирался. Устал я чего-то.
– Эй, погоди, на посошок давай. – Влад снова налил.
Выпив и подцепив на вилку огурец, Женька положил его в рот и, напевая, вышел из кухни.
Аня проводила его в спальню, показывая на плед, разложенный на полу. Женька лег, а Аня вернулась на кухню.
– Что у тебя за заказ? – спросила она у Влада.
– Да там… Дело одно…
– Дело. Угу.
Он налил. Они выпили.
– И что, деньги с него будут?
– Конечно!
– А когда?
– Ой, ну вот что ты опять начинаешь? Нормально же сидели, – пытался отшутиться Влад.
Но Ане было не до шуток. Она встала и взяла пачку счетов, лежащих на микроволновке. И начала швырять перед Владом на стол, между стопкой и тарелкой с огурцами.
– Смотри!
Она бросила первую бумагу.
– Это – платежка из сада. Туда ходит твоя младшая дочь.
Потом вторую.
– Это – платежка из школы. Туда ходит твоя старшая дочь.
– Да, и не только моя.
У Ани исказилось лицо, и она со злобой швырнула сверху еще одну бумагу, стукнув сверху ладонью. Пух, умывавшийся в углу, испугался и выбежал из кухни.
– Это – счет за коммуналку.
Влад отвернулся. Она взяла его за затылок и развернула голову к бумагам.
– Нет, ты смотри, смотри! Смотри, какая сумма! Где я должна брать столько денег?
– Ну, там не сразу, но как только…
– Смотри сюда!
На стол упала распечатка долга по кредитной карте.
– А это – это ты видел?
– Так, ну хватит!
Влад встал и смахнул бумаги со стола.
– Что за истерика? Я же сказал…
– Да ты все время говоришь! Ты только и делаешь, что говоришь и говоришь!
Влад резко вышел из кухни и захлопнул дверь.
– Стой! Я еще не закончила!
Она дернула за ручку, но дверь не поддавалась.
– А ну, открой!
– Сначала успокойся!
Кустарники волчьей ягоды вызрели, продолжая тянуться к мутному небу Аниной головы. Их ветви касались деревьев, оплетая стволы, как лианы, грибы перезрели и стали разлагаться, выворачивая червивые внутренности. Аня набрала полную грудь воздуха и закричала:
– А-а-а-а!..
Она зажмурилась и со всей силы ударила кулаком по стеклу в кухонной двери.
Стекло посыпалось.
Лианы в голове начали опадать, деревья исчезали одно за другим, втягиваясь в чернозем, остатки грибов взорвались с легким звуком, исторгнув облачко серой пыли, и рассыпались.
Аня открыла глаза.
Как во сне, она увидела свою руку с торчащими из нее кусками стекла, всю в крови, и много-много стеклышек вокруг. Увидев, почувствовала жгучую боль. Жжение от этой боли было сильнее, чем от водки без запивки во рту. Сильнее, чем предродовая схватка, и Аня вдруг вспомнила, как схватки настигли ее в туалете роддома, где было грязно, воняло хлоркой, и она упала на пол, а санитарка стала тыкать в нее шваброй, крича: «Что ты тут разлеглась, я здесь еще не мыла, вставай!» – а она не могла встать. Боль была страшнее, чем тогда, в детстве – когда она подружилась с дворовой собакой, и однажды собака, вместо того чтобы лизнуть руку, стала ее кусать, и Аня сильно испугалась, и это увидела бабушка, пропалывающая грядки в огороде. И бабушка тоже испугалась – так, что вдруг перепрыгнула через невысокий заборчик, разделявший грядки в огороде и руку с висящей на ней собакой. И собака испугалась бабушкиной ярости и бабушкиного страха. Аня вспомнила, как однажды вечером гуляла с Лилей, спящей в коляске, и наткнулась на собачью свору, и тоже испугалась, но смогла взять себя в руки – как бы иначе она смогла защитить свое дитя? Она взяла в руки палку, огляделась, сверкая глазами, и громко зарычала, как если бы сама была собакой. Она рычала: «Пошли вон! У меня в коляске мое дитя, мой щенок! Пошли вон, иначе я разорву вас своими зубами, по очереди, всех до одной!» И собаки отступили, а у Ани до самого дома колотилось сердце и дрожали ноги. А у коляски тогда колесо спустило, и идти было трудно, мучительно было идти, и шли они долго, а Лиля, конечно, проснулась от маминого крика и заплакала, но они дошли, дошли, конечно…
Аня осела вниз по стене, не глядя на руку.
Влад медленно открыл дверь и склонился над ней.
– Во ты дебилка, – сказал он.
Она разжала ладонь и расплакалась.
Влад вышел и принес аптечку. Извлек стекла, полил руку водкой, а потом замотал толстым слоем бинта.
Аня посмотрела на забинтованную руку, потом на Влада – и с поразительной ясностью осознала, что если не расстанется с этим человеком, то очень скоро умрет.
– Давай спать.
Он помог ей подняться, и они вышли из кухни.
В темном коридоре стояла Лиля в короткой ночнушке.
– Детка, ты чего? Все хорошо, малыш, все хорошо, возвращайся в постель.
– Я пить хочу.
– Ну иди, попей.
– Но там же…
Аня обернулась и увидела мерцающую под лунным светом россыпь стеклянной крошки. Она прошла к раковине, осторожно лавируя, и налила воды.
Аня стоит под водопадом, подставляя лицо холодным тяжелым струям. Ян обнимает ее со спины, положив ладони ей на грудь. Его тело очень горячее, и смешение холодной воды и горячих рук рождает странное, ни с чем не сравнимое ощущение. Они стоят, будто замкнутые кру́гом воды, защищенные от всего, и это кажется смешным, потому что защищаться не от чего. За кругом покоятся разнеженные солнцем холмы Тишины, покрытые огоньками – такими цветами в виде большого оранжевого шара, какие росли в том месте, где родилась Аня. Она не помнит, как пахли те огоньки, из ее детства, и пахли ли они вообще, но эти пахнут. Они так пахнут, что кажется, будто этот аромат источает сама вода, в которой она стоит, и ее тело впитывает в себя этот волшебный запах – смесь сирени, садовых роз и ванилина, которым пропитывали раньше пупсов – Аня с такими когда-то играла и все нюхала их головки. Еще в этом запахе есть нотка, напоминающая мамины французские духи, и пряный запах табака от папиных рук, и аромат не закрывшегося еще детского родничка, и тела – маскулинный запах мужского тела, омытого водой, но продолжающего пахнуть. И Аня зарывается носом в волосы Яна, и вдыхает этот мускус, и дышит им, и другого воздуха для нее не существует.
– Почему сразу зашивать не пришли?
Аня не знала, что ответить. Она пролепетала что-то про усталость, поздний час и детей, выслушала рубленые фразы сердитого работника травмпункта. В воздухе витали больничные запахи, в углу стояла урна, полная бурых бинтов.
– Сейчас в любом случае поздно. Будем пытаться сращивать как есть. Если плохо срастется – пойдете под нож.
Аня слушала равнодушно. Вчера она ходила под стекло, завтра пойдет под нож. Какая разница.
– На операцию, в смысле. Тихо-тихо, еще немного. Не дергайте рукой! Молодец. Не переживайте, скорее всего, все будет нормально. На перевязку будете приходить каждый день. Завтра принесете свои бинты и «Левомеколь».
Влад ждал у кабинета. Он помог ей одеться, и они пошли домой.
Дома он сам приготовил обед. Аня ела, опустив руку на колени, и думала: хорошо, что левая. Иначе она не смогла бы сдать заказ. Они договорились с Женей поехать в Черничные поля в понедельник. Это послезавтра. Еще мерцала слабая надежда, что Петр как-то проявится за выходные.
Аня взяла ложку в правую руку и зачерпнула суп. Левая рука неосознанно потянулась к хлебу, но только мысленно. Аня хлебнула супа, положила ложку, взяла хлеб. Откусила, положила хлеб, взяла ложку. Положила ложку, взяла хлеб. Откусила.
– Мамочка, тебе больно?
– Уже нет. Не переживай.
– Хорошо. А можно я порисую на бинтике?
Аня улыбнулась.
– Можно, Ида. Но только после еды.
– Ну вот.
– Мам, у нас сегодня концерт в музыкалке. Ты не придешь, да?
– Нет. Смотри внимательно, тут же си-бемоль. Что ты играешь?
Лиля нахмурилась и опустила смычок.
– Какая тональность?
Лиля молчала.
– Ну вспомни же: четыре бемоля. Какая там последовательность? Лиля, соберись!
– Си…
– Ну?..
– Ми…
– Ля, ре. Ля-бемоль мажор. Давай еще раз.
Лиля медленно водила по струнам, Аня перечитывала про себя текст и отстукивала ногой ритм.
«Идет кисонька из кухни, у ней глазоньки опухли…»
– Не торопись. Еще раз.
«Идет кисонька из кухни».
– Смычок вверх. У тебя подушка съехала, дай перевяжу.
Аня поправила завязки на синей подушечке. В первом классе такие используются вместо мостиков.
– Дальше.
«Идет кисонька…»
– Стоп! Ля-бемоль!
«Идет кисонька из кухни, у ней глазоньки опухли…»
– Да, молодец. Держи ритм. Лиля, смычок в начале этого такта вверх! Дальше.
«О чем, кисонька, ты плачешь?» – «Как мне, кисоньке, не плакать?»
– Бемоль, Лиля!
– Мама!
– Что мама? Я тут бемоль нарисовала? Ты за Калинникова решать будешь, есть тут бемоль или нет? Или у тебя своя нотная грамота?
Лиля насупилась и продолжила.
«Повар пеночку слизал да на кисоньку сказал…»
– Хорошо. Еще раз.
Лиля вздохнула.
«О чем, кисонька, ты плачешь?»
– Смычок вверх!
«Как мне, кисоньке, не плакать?»
– Молодец. Дальше.
Дальше было «мяу». Но Лиле не мяукалось.
– Лиля. Кисонька уже сдохла. Оживи ее, пожа-луйста.
«Мя-а-а-а… хр… Мя-а-а-а… хр… Мя-а-а-а».
– Мя-У!
– У меня не получается!
– Получится. Еще раз.
«Мя-а-а-а… хр… Мя-а-а-а… хр».
– А ну, не реви. Ну вот.
– У меня никогда не получится!
– Получится. Не реви. Бери скрипку. Давай сначала.
…Идет кисонька из кухни, У ней глазоньки опухли. «О чем, кисонька, ты плачешь?» «Как мне, кисоньке, не плакать?»
– Ну вот, умница же! Только си-бемоль забыла. Ладно, ничего. Теперь «мяу».
Лиля начала злиться. Аня начала закипать.
– Куда ты ведешь смычок? Плавно, Лиля! Руку ровнее!
– Я не могу!
Лиля топнула, бросила скрипку на диван и размазала слезы.