– Почему?.. Ты ешь, пожалуйста. Это еда, Ян, знакомься. Еда, это Ян. Ну вот, теперь вы познакомились, и можно приступать, – шутливо сказала Аня.
– Рута никогда не готовит. Я даже не помню ничего подобного.
Аня обескураженно опустилась на стул, посмотрела на него и сказала:
– А я не помню, чтобы мужчина оставил мне денег и сказал: «Пойди погуляй, купи себе что-нибудь».
Они сидели и смотрели друг на друга.
– Ты знаешь, Ян… – сказала она тихо. – Я, может быть, конечно, не права, но мне кажется, что это нормально, когда мужчина дает деньги, а женщина готовит еду.
– Ты права.
Он замер на секунду и взял вилку.
– Боже мой, как вкусно!
Аня рассмеялась.
Наевшись, они пошли гулять. Рука Яна постоянно касалась Аниной головы, трогая волосы, которые росли по сантиметру в минуту и падали под ноги прохожим. Аня сорвала по пути веточку можжевельника и, смеясь, засунула ее себе в рот: «Смотри, я голубь мира!» – и взлетела на мост. Ян подлетел к ней и встал рядом, и они сфотографировались на мосту, а потом стояли и смотрели на воду, в которой тонули огни Белостока. В реке отражались купола храмов, махины торговых центров, звезды и огромная оранжевая луна.
– Мне кажется, я смогу нарисовать это по памяти, – сказала Аня.
Ее голова превратилась в машину, камеру-обскуру, непрерывно и четко воспроизводящую картинку. Она слушала шепот Яна, склонившегося над ней, беспокойные крики птиц вдалеке и песни, доносящиеся с набережной, и уши ее являли собой совершенное звукозаписывающее устройство.
– Я не могу ничего тебе обещать, – сказал Ян.
– Я знаю. Но, что бы ты ни решил, я приму твое решение.
А потом добавила, глядя на воду:
– Я думаю, что смогу быть в этом городе счастливой, – и вдруг почувствовала себя несчастной, и потянула Яна вперед, уводя с моста.
Они спустились вниз по улице и окунулись в шум толпы, ночную жизнь центральной городской улицы, где все смеялось и блестело.
– Смотри, здесь, кажется, кафе.
Аня увидела какой-то каменный закуток с неприметной вывеской.
– И правда, – удивился Ян. – Надо же, я никогда его не замечал.
Кафе было уютным, маленьким, там звучала музыка, и они начали танцевать. Аня кружилась в объятиях Яна, понимая, что все кончается.
Но я никогда не смогу жить без тебя, Я не смогу: Не уходи, я буду плакать.
Она запрокидывала голову, смеясь, и уже видела, как трогается автобус, а Ян стоит на обочине.
Успокойся, у нас остается так мало времени,
Так мало времени, любовь моя, не будем же его терять[81].
Он держал ее за талию и кружил, уже ощущая на плече невеликий вес ее дорожной сумки.
– Рахунэк прошэ[82].
Аня закрыла глаза и откинулась головой на сиденье. В руках завибрировал телефон. Она прочла эсэмэс:
«Ten, kto wyjeżdża, zawsze zabiera ze sobą tylko jedną trzecią goryczy. Dwie trzecie dostaje ten, kto zostaje»[83].
Внутри коробки что-то тихо ухнуло, и Светка крикнула:
– Бежим!
Как только они выскочили из сарайки и закрыли дверь, раздался громкий хлопок, испуганный визг животных – и все затихло. Они громко выдохнули и рассмеялись.
– Вот видишь, ничего не случилось.
Аня и Светка вернулись домой.
– Сегодня твоя очередь готовить!
Аня вздохнула и поплелась на кухню. Она положила в скороварку кусок свиной ноги и залила холодной водой. Скоро придет мама, и надо успеть приготовить, и так из-за этих глупостей слишком поздно начала.
Мама работала на Центральном рынке – торговала сувенирной продукцией и цветами. Вернувшись домой, она стояла с каким-то перекошенным лицом и тяжело дышала. Волосы у нее были растрепаны.
– Ой, мама, привет… – Аня обернулась и махнула рукой. – Извини, я не успела… Что случилось?
– Отец дома?
– Нет вроде.
– У нас пожар.
Да, вполне возможно, что трещина была в стекле изначально, еще на каком-то отдаленном этапе проектирования, – и все события Аниного детства были как раз именно таким этапом. Она еще не была собой; лист стекла еще не сформировался, не выплавился, но уже имел внутри непоправимый изъян. Позже, глядя на трещину в готовом витраже, Аня подумала, что точкой проявления этого изъяна, этой внутренней слабости для нее стала картинка пожара в соборе. Чернеющая роза в шипованном треугольнике, горящая конструкция лесов. И – музыка, лопнувшая в этом пожаре, пепел, годами кружащийся над землей, а после – оседающий порохом.
– Привет, ребята. Это Влад. Впрочем, вы уже знакомы.
– Ага. – Сережа пожал Владу руку, скептически глядя на него.
– Он будет играть вместо…
– Мы поняли.
– Начнем?
Арнольд расчехлил виолончель и провел смычком по струнам, прислушиваясь к звуку. Василий продул флейту, постучал ею по коленке и протер мундштук носовым платком, а потом взял заданную ноту. Аня поставила тексты на пюпитр и негромко распевалась.
– Вась, давай с твоего соло. Влад, готов?
Влад кивнул и взял аккорд. Арнольд поморщился.
– А ритм задать?
Влад остановился, тряхнул головой и отстучал ногой несколько ровных ударов.
– Ну, и чего не вступаешь? – раздраженно спросил Сережа.
– А, щас, чего-то не получилось…
Он начал заново, и все вступили, каждый в свою очередь, но в воздухе нарастало странное напряжение, словно кто-то медленно выкачивал из комнаты кислород.
– Влад, погоди. – Василий остановился и посмотрел на него. – Попробуй ритмичнее, ты сбиваешься.
– Ок, – сказал Влад и хлебнул пива.
Аня досадливо поморщилась.
– Я же просила тебя, давай не будем пить на репетициях.
– Да ладно тебе! Мы же все играем. Развлекаемся.
Они продолжили играть. Влад справлялся неплохо, ритм выправился, но кислорода становилось все меньше.
После репетиции Василий отвел Аню в сторону и сказал:
– Слушай, Ань… Знаешь, мне что-то Влад не очень нравится. Ты прости, но я не хочу с ним играть. Если будет кто-то другой, ты зови, я вернусь, но сейчас… Сейчас я выхожу из игры.
Аня сказала, глядя в пол:
– Конечно, как знаешь…
Она закрыла за ним дверь. Влад, незаметно наблюдавший эту сцену, подошел к Ане.
– Да пусть катится! Он вообще группу своего звучания лишал. Попсовик.
– Да как ты можешь? – возмутилась Аня. – Ты не понимаешь, что это важно? Все важно, каждый человек!
– Ой, да ладно. Незаменимых людей не бывает.
Он отхлебнул пива и щелкнул зажигалкой.
– Стандарт?
– Да, как обычно.
Развернув шаблон, Аня расстелила его на столе и закрепила прозрачным скотчем. Сегодня нужно было сделать тринадцать больших стекол. Это было много, и она беспокоилась. Но было в этом беспокойстве что-то еще, какая-то другая тревога – не имеющая отношения к работе.
Цех давно отстроили заново. Стало даже лучше – новый был больше и как-то уютнее. Ее кабинет теперь располагался на втором этаже, и древесная пыль туда не долетала.
Она посмотрела на листок с техзаданием, и лежащий рядом телефон вдруг мигнул новым сообщением.
Аня странно на него посмотрела и не сразу разблокировала. Телефон мигнул еще раз. Она прочла:
– Рассказал про тебя Руте. Сегодня все решу.
Телефон выскользнул из рук, упал на стекло. Аня испугалась, быстро подняла его и написала:
– Я чувствовала. – Постояла немного, выдохнула и добавила: – Как она?..
– Плачет. Говорит, что умрет.
– Она будет меня ненавидеть.
– Так. Мне тэж[84].
Аня отложила телефон. Нужно было работать. Нужно было немедленно начинать работать. Она вскочила, но тут же опустилась обратно и написала:
– Меня ночью как подбросило. Я почувствовала, что вы разговариваете. Опять совсем не спала… Все будет хорошо, правда же?
Ян молчал.
Вечером Аня вернулась домой и открыла ноутбук. Ян молчал.
На стене над ее головой висела маленькая глиняная тарелочка с надписью «Białystok». Эта тарелочка не была первой. Еще до начала ремонта Аня решила, что одна стена будет украшена декоративными тарелками из разных городов и стран. Была там тарелка из Северска, несколько разных, привезенных мамой, – из Турции и Ессентуков, одна из Анапы, еще какие-то… Аня смотрела на стену, и ей казалось, что тарелочки – это планеты, которые образуют отдельную солнечную систему. Они кружились – каждая по своей траектории – и светились. Но Аня не могла понять, какая же из них – главная. Солнца среди них еще не было.
Ян молчал.
Аня встала, хлопнув крышкой ноута, и пошла в магазин, где купила сигареты и коньяк.
Она не курила почти неделю, и теперь, после рюмки коньяка да еще и на голодный желудок, у нее сразу закружилась голова.
Ян молчал. Аня пила коньяк и представляла, как он сидит на кухне с женой, которая плачет и цепляется за его футболку. Аня подливала из бутылки снова и снова, и ей вдруг стало очень жарко, тогда она сняла с себя всю одежду, прошла в комнату и взяла с полки голубую рубашку Яна, которую он подарил ей в Белостоке. Надела ее и вернулась в кухню, глотая коньяк, теребя пуговицу на рубашке, и крутила ее – влево-вправо, туда-сюда. За Аниной спиной молча вращались тарелки, а пуговица крутилась – вперед-назад. Аня представила, как Ян помирился с женой и понес ее в спальню – как, интересно, выглядит их спальня? Пуговица крутилась, словно запуская этим движением еще большее вращение настенных тарелок, быстрее, быстрее, быстрее. Там, наверное, стоит большая кровать, похожая на Анину, ведь все большие кровати похожи. Тарелки двигались быстро-быстро, пуговица крутилась, и Аня представляла, как он шепчет: «Рута, прости», – и она целует его, и разводит ноги, и закидывает колени на его плечи. Вдруг нитка треснула с тихим звуком.