– Прости меня, – повторила Аня.
– За что? – спросила Агата без выражения, по-прежнему не оборачиваясь.
– Это я тогда, увидев вас, рассказала директору.
– Я догадывалась, – ответила Агата, помолчав. – Но я уже давно ничего не чувствую.
Услышав поворот ручки, Аня открыла глаза и увидела в проеме медсестру. Агаты не было. Голова закружилась, Аня снова закрыла глаза и вяло подняла руку с катетером, из которого торчала пустая трубка.
Ей приснилась четырнадцатилетняя Агата. Она сидела, прислонившись к книжному шкафу, и пела:
– Так молвила-а-а, и взор ее печальны-ы-ый, Вверх обратя-а-а-ась, сквозь слезы мне свети-и-и-ил!..[110]
Рядом сидел Николай Александрович и гладил руки Агаты, а она вдруг вскочила и закружилась по комнате с книгой в руках. Летящие длинные волосы светились, делаясь еще рыжее на фоне белой кожи – Агата была раздетой, совершенно голой, кружилась по комнате с книгой в руках, а потом вскочила на кровать и запрыгала. Кровать дрожала под голыми ногами Агаты, а у Николая Александровича так же крупно дрожали руки и подбородок.
И вдруг оказалось, что вместо Агаты по кровати прыгает кто-то другой, какая-то женщина, постарше, – а потом, как в обратной перемотке, садится у шкафа.
– Почитаешь жене вслух? – спросила женщина, улыбаясь.
– Я люблю только Агату и читать буду ей одной, – покачал головой Николай Александрович.
– Почитаешь дочери на ночь? – спросила женщина, отбрасывая книгу.
– Я люблю только Агату и читать буду ей одной, – снова покачал он головой.
– Почитаешь про себя, один? – спросила женщина, уходя.
– Я люблю только Агату и читать буду ей одной.
Он взял книгу, брошенную женщиной, и прошептал:
– Эх, моряк…
И тут, с книгой в руках, он начал таять в воздухе, а комната при этом стала меняться. Место, где сидел Николай Александрович, стало землей, кровать превратилась в холм и покрылась мелкими фиолетовыми цветами, а шкаф – в большое дерево, на ветвях которого росли книги, как бумажные яблоки. Точнее, не вполне книги, скорее поделки из них. «Такие мы с мамой в детстве делали на Новый год из старых газет: получался будто объемный бумажный шарик», – вспомнила Аня, сама вдруг оказавшись в опустевшем комнатном саду. Она сорвала один из шариков и подбросила его, а шарик, вдруг раздвоившись, превратился в двух белых птиц со вкраплениями черных пятен – там, где раньше были буквы. Одна из птиц чирикнула, подзывая вторую, и, одна за другой, они вылетели в открытое окно.
Аня почему-то испугалась и побежала за ними, выглянула из окна и увидела широкую красную реку, на поверхности которой плавали рыбьи головы, глядя ей в глаза.
Аня проснулась от вибрации телефона под подушкой.
– Как ты? – писал Ян.
– После льда морозит, – ответила Аня. – Пытаюсь спать.
– А мы отваливаем от берега. Спи! Пожелаем друг другу: я тебе – спокойного сна и здоровья, ты мне – попутного ветра!
– Желаю.
– Сегодня будем класть якорь в Аши Кою, что означает «Пиратская бухта», – продолжал писать Ян. – Она не на всех картах обозначена как стоянка. Но там галечный пляж, бунгало под соломенными крышами, людей почти нет… Добжэ там[111].
Аня представила себе бунгало и соломенные крыши.
– Полежать в больнице иногда очень полезно, – написала она. – Сразу наглядно понимаешь, насколько многим гораздо хуже, чем тебе. Вообще многое понимаешь. Но что-то – слишком поздно.
– Мне часто говорят: зачем сравнивать с худшим, надо сравнивать с лучшим. Нет. Смерть – универсальные весы. У тебя все хорошо!
Аня снова начала проваливаться в забытье, на этот раз без сновидений, – но со смутным осознанием, что еще одно «слишком поздно», еще хотя бы одно запоздалое понимание, одна капля чужой крови – утопят ее саму.
Когда Аню выпустили из больницы, отдыхать было некогда: вечером должен был состояться концерт в музыкальной школе. Лиля участвовала – играла в ансамбле и пела в хоре. Аня заехала домой, приняла душ и пошла за Идой в сад. Утром она сказала Владу, что ее выписывают, и он уехал.
– Мамочка!.. – Ида повисла на Аниных ногах. – Ты вернулась…
– Ну конечно, – сказала Аня, обнимая ее.
– А папа дома?
Аня мотнула головой и напряглась, но Ида просто сказала: «Понятно» – и начала одеваться. А потом посмотрела на Аню и неожиданно спросила, тыча себе в лицо и показывая выемку над верхней губой:
– Мама, а это что? Тарелочка для соплей?
Аня рассмеялась.
– Пойдем, тарелочка! Сейчас у Лили концерт.
Они вышли из сада и пошли в сторону музыкалки. Идти было немного больно, и, чтобы отвлечься от боли, Аня стала что-то в полголоса напевать.
– Мама, ну не пой, – дернула за руку Ида.
– Почему?
– Потому что петь надо только тогда, когда другим хорошо.
– А тебе что, плохо?
– Плохо. Я не хочу на концерт, хочу к папе, – сказала Ида и начала сама что-то петь.
– Ну тогда ты тоже не пой, – попросила Аня.
– Почему?
– Потому что когда тебе плохо, мне тоже плохо.
– Тогда я заплачу, – вздохнула Ида.
– Тогда я тоже заплачу.
– Ты не можешь плакать, ты взрослая.
– Значит, давай петь, – развела Аня руками.
– Ладно. Давай.
– Давай. А про что?
– Про Эльзу.
– Не хочу про Эльзу. Давай про синего краба.
– Тогда лучше про голубой шарик. Только петь буду я, – безапелляционно сказала Ида.
– А я? – обиделась Аня.
– Ну мама! Ты что, совсем ту-ту? Слушать, конечно!
– Ну пожалуйста, Ида, давай вместе, мне тоже хочется.
Ида сердится, хлопает себя по лбу, мотает головой:
– Что с тобой делать… Хорошо.
– Девочка плачет – шарик улетел.
– Ее утешают, а шарик летит, – трогательно коверкает Ида.
– Девушка плачет – жениха все нет.
– Ее утешают, а шарик летит.
Они останавливаются у дороги. Аня крепко держит Иду за руку, ждет. Мимо медленно и бессмысленно проплывает снегоуборочная машина с открытым ртом грязного ковша.
– Женщина плачет, муж ушел к другой, – поют они вместе.
– Ее утешают, а шарик летит[112], – допевает строчку Аня, пока Ида стягивает с головы вязаный шлем. – На, бахилы надень.
Школа была полна народа. Кругом суетились нарядные дети и взволнованные родители, некоторые были с грудничками на руках. Аня разыскала Лилю и хотела поправить ей юбку – наружу вылезла этикетка, но Лиля отстранилась:
– Мам, ты че, я сама.
Аня вспомнила, как впервые привела ее сюда за руку – тоненькую, маленькую. Как пришла на первый такой концерт, и на сцену вышла хоровая группа шести-семилетних детей. Они пели песню из старого фильма про маму-козу и ее козлят, ту самую, которую совершенно невозможно слушать без слез. Потом они запели что-то еще, и голоса у них были такие тонкие и прозрачные, что весь зал замер под этими звуками. Казалось, что пели ангелы. Впрочем – так оно и было на самом деле.
Концертный зал был украшен витражами, и свет, проходящий через окна, ложился на детские лица яркими бликами.
Хоровая группа вышла на сцену и запела. Состав был тем же, что и шесть лет назад, но все были другими – очень разными, совсем не теми, и голоса были совсем взрослыми. Аня хотела было стереть навернувшуюся слезу, но увидела, что Ида выбежала в проход между креслами.
– Ида!.. – громко шикнула Аня.
Все начали оборачиваться. Женщина, стоявшая на входе в зал, подошла и стала ругаться таким же громким шепотом. Аня нашарила в сумке чупа-чупс, и Ида угомонилась. Заодно Аня достала упаковку анальгетиков и положила в рот таблетку, стараясь проглотить ее без воды.
Через несколько номеров, после сольных выступлений, Лиля играла в ансамбле. Аня вспомнила было, как трогательно смотрелась на ней привязанная к шее синяя подушечка и как Лиля выводила тоненькое «Мяу» на первом экзамене, но Ида снова сбежала. Женщина у входа поймала ее за шиворот и выдворила из зала. Аня торопливо встала и тоже вышла.
– Ида, ну как тебе не стыдно!
Ида нашла что-то интересное в кадке с пальмой, и стыдно ей не было ни капельки.
– Мама, смотри, там жук, – сказала она задумчиво, а потом обернулась. – А когда папа снова будет с нами жить?
Несколько человек, находившихся в коридоре, уставились на Аню, и она застыла, смущенная и застигнутая врасплох. Но в этот момент из зала донеслись аплодисменты, дверь открылась и высыпала куча детей и их родителей. Все громко переговаривались между собой и заполнили пространство коридора, включая промежуток между Аней и кадкой с пальмой, возле которой стояла Ида – полуобернувшись, погрузив в растресканную сухую землю пальцы и обращая в сторону Ани немой вопрос.
– Ой, какая кофточка!
Ида достала из пакета розовую блузку.
– Это моя! – Лиля выхватила блузку, но Аня тут же забрала ее сама.
– Она давно тебе мала, успокойся. А Иде большая. Ида, положи, не балуйся.
Аня вытряхнула еще один пакет на диван. Пестрая куча вещей рассыпалась по светлой обивке.
В воскресенье наконец появилось время разобрать старые вещи. Их было много – весь зеркальный шкаф был забит бесконечными пакетами. Они копились несколько лет, и пора было от них избавляться.
– А вот это должно подойти. Иди сюда. – Аня потянула Иду за рукав и натянула через голову зеленую футболку. – Ничего себе, маленькая!
Аня растерянно смотрела на Иду, не понимая, когда она успела так вырасти. Эту футболку Лиля носила, когда ей было семь. Ида явно росла крупнее.
– Мама, когда ты уже закончишь? – раздраженно спросила Лиля. – Мне заниматься надо.
– Ну, так занимайся, кто тебе не дает?
– Да вы все орете! Я же нот не услышу.
Ида действительно кружилась по комнате, напялив на себя старое Лилино платье, и громко пела:
– Отпусти-и-и и забу-у-удь!..