– Кто все?.. Ида, тише!..
Лиля села у пианино и громко ударила по клавишам. У Ани заболела голова. Остро захотелось тишины. Она взяла телефон и посмотрела на экран. Сообщений не было. Аня вздохнула и продолжила раскладывать вещи.
– Это в Северск, это в Рязань, это в Арбаж, это… – Она с недоумением посмотрела на рваные трусы. – Это в мусор.
Ида тут же схватила эти трусы и надела их на голову. Лиля заиграла на пианино что-то торжественное.
Аня взяла следующий пакет и заглянула в него. Там аккуратной стопочкой лежали пеленки и ползунки. Аня села рядом с пакетом и наугад достала одну из вещей. Ей попался бело-розовый чепчик.
– Это…
Она вдруг перестала понимать, что и куда нужно положить. Слева гремело пианино, справа кружилась Ида с дырявыми трусами на голове, а прямо перед Аней был большой пакет. И бело-розовый чепчик в руках.
– Это в Северск, – тихо сказала Аня. Светка была снова беременна, и все эти вещи скоро ей пригодятся.
Почему-то Аня была уверена, что ей самой они уже не пригодятся никогда.
«Передай Руте, что я не беременна».
Она огляделась вокруг, отстраненно созерцая картину домашнего хаоса. Кругом были детские вещи: они лежали стопками в кресле, валялись горой на диване, стояли в пакетах на полу. Каждый из этих пакетов был подобен большой почтовой коробке, в которой лежит отдельный пласт жизни – не только и не столько ее лично. Жизни вообще, будто это пласт грунта, снятого лопатой с поверхности Земли и аккуратно перенесенного в коробку, чтобы плодородная почва появилась где-то еще. Здесь и так уже все распускается и зреет, это готовый сад, который нужно поливать, удобрять и пропалывать, и новые деревья будут появляться, будут тянуться к небу новые кусты. Вот только Аня здесь уже будет ни при чем.
– Бам! Бам! Бам! – лупила по клавишам Лиля.
– У-у-у-у… – кружилась по комнате Ида.
Это были не просто вещи. Это была почва со включениями семечек и ростков, и теперь она сыпалась сквозь пальцы и падала по пакетам.
Все в комнате цвело и буйствовало. Аня взяла чепчик в горсть и бросила в пакет сверху. Потом она вышла из комнаты и куда-то пошла, чувствуя себя обедневшей. Прошла полутемным коридором, автоматически проговаривая: «Anaea nessus», «Lieinix lala». Она подумала о том, что где-то далеко так же согнулась над пакетами чужая, незнакомая женщина. И пакетов у нее было гораздо больше, а в них – гораздо больше земли.
– Не бойся, – сказала Аня черно-белой бабочке. – Я не стану воровать чужую землю.
Аня прошла на кухню, налила в кружку воды и выпила таблетку. Остановилась, замерев и пережидая боль внизу живота. Сейчас, сейчас она вернется в комнату и закончит сортировку вещей, потом искупает Иду и ляжет спать.
Они уже лежали в кровати, когда Ида сказала:
– Мам, почитай.
– Ида, я устала… Давай завтра.
– Ну, мамочка…
– Ладно. Полстранички.
– Ура!
Ида села, выражая готовность слушать. Аня взяла книгу.
– Так, где мы с тобой остановились… Ага. Страница восемьдесят шесть.
– Восемьдесят шесть! Восемьдесят шесть! – запрыгала по кровати Ида.
– Эй вы! Отвяжите веревку! Здесь ждет еще один мальчик, и летать он пока не умеет![113] – читала Аня. – Люди кинулись развязывать веревку, но это было нелегким делом, потому что Пеппи умела завязывать крепкие морские узлы. Она научилась этому у матросов, когда плавала по морям со своим папой.
Аня вдруг споткнулась, словно веревку привязали не к дереву, а к ее горлу.
– Мам, ну ты чего остановилась? – спросила Ида.
– Я…
Аня провела по шее рукой и продолжала:
– Но вот веревка наконец… снова оказалась в руках Пеппи…
– Мама! Я еще слушаю!
– …И она спустила на землю второго мальчика… Пеппи осталась одна на дереве.
Аня захлопнула книгу.
– Все.
– Нет, нет! – протестовала Ида. – Ты обещала.
– Прости. Мне нужно принять таблетку. Завтра я обязательно дочитаю. – Аня поднялась с кровати. – Можешь пока посмотреть картинки.
– На этой странице нет картинок, – сказала Ида, открыв книгу на закладке.
– А ты перелистни, – сказала Аня. – Может, на следующей есть.
– На следующей тоже нет.
– В конце книги точно есть. Листай, – сказала Аня уже из коридора.
Вдруг ей показалось, что в дверь постучали. Она посмотрела в глазок, но увидела только пустую площадку.
«Послышалось», – сказала она своему отражению в зеркальной двери. Она вспомнила, как шесть лет назад позвонила в дверь, стоявшую на месте этой до ремонта. Как открыл Женька и спросил:
– Ой, привет. Ты что-то рано вернулась! А где Влад?
– Влад занят. Он трахается, – сказала Аня. – Я вернулась, чтобы сделать аборт.
Женька смотрел на нее растерянно, а потом засуетился, пытаясь ее отвлечь.
– Да ты что, не говори глупостей! Давай сюда свою сумку. Что ж ты не позвонила, я бы встретил тебя… Хочешь чаю? Я сейчас сделаю тебе чай, проходи на кухню, садись… Тебе зеленого или черного?..
Аня прошла в кухню и посмотрела на пустой стол. Что-то было не так.
– Погоди, Жень… А где ноутбук? Ты его переставил?
Женька вдруг застыл с кружкой в руках, а потом опустил голову и сел. Аня посмотрела ему в глаза и спросила твердым голосом:
– Что случилось, Женя?
– Ань, ты прости… Не доглядел. – Он вертел в руках желтую кружку, а потом поставил ее на стол, случайно перевернув донышком кверху. – Меня не было несколько дней, с ребятами забухали… Может быть, я забыл закрыть дверь, я не помню…
Аня вскочила и бросилась в комнату.
На полу был тот же бардак, только малахитовая шкатулка была пустой.
– Квартиру ограбили, Аня.
– Кимже естещь?..[114]
Каким-то образом Аня всегда понимала, что говорит Ян, – но тогда, в фестивальной типи, ответить на его вопрос не могла. Она чувствовала, что раскололась на несколько не совпадающих между собой частей. Но когда именно это случилось? И – кто ее расколол?
Ян сидел в широкополой черной шляпе, и волосы его были цвета дыма. Он пел, иногда переходя на гортанные вокализы, – тогда, отрывая одну руку от гитары, подносил ее к горлу и мелко бил ребром ладони по кадыку. Он пел о скалах.
– У-а-а-у-а-а-а-у…
Один из зрителей достал из кармана куртки варган, и, в сочетании с бьющим снаружи ливнем, типи превратилась в совершенно шаманское место. Маг бил по барабану, Ян бил по кадыку, дождь бил по навесу, и Анино сердце билось и билось в грудной клетке, будто ему было там тесно.
Ян отложил гитару и начал рассказывать о своих путешествиях.
– Самые поразительные скалы я видел в Красноярске. Они называются Столбы.
– Я их знаю, – сказала Аня.
– Была там?
– Нет. Мне отец рассказывал, – ответила она, и вдруг увидела, что парень, игравший на варгане, – это и есть ее отец, только намного моложе.
Она узнала слегка раскосые каре-зеленые глаза и смуглую кожу, худощавую жилистую фигуру. Только очень уж гладким было лицо, и волосы – непривычно черными.
– Там есть скала такая, Перья называется, – сказал парень. – Красивая. Будто большая каменная птица пролетала сверху и обронила несколько перьев. Так местные говорят, но лично мне она больше напоминала раскрытую книгу.
– А мне – поднятые паруса, – сказал Ян.
– Я юным совсем был, – продолжал тот. – Младше, чем Анька сейчас. На геолога учился, на втором курсе, кажись. Как-то зимой мы собрались в доме у друга. Он мне предложил сходить на Белуху, которая на Алтае. Сказал, что веревки есть. Я подумал и сказал, что надо поучиться, в турклуб записаться. Так я попал в «Пенелопу». Вот с ними-то мы и поехали на Столбы. Какой это был год?..
Он задумался, глядя в огонь, а потом сказал:
– Очень поразили меня способности местных бегать по Столбам. Именно бегать. Пока я залез, один молодой человек три раза поднялся и спустился – причем не совсем трезвый. Каждый свой подъем он отмечал наверху: там у него бутылка водки была.
– Да-да-да, – подхватил Ян. – Они там прямо с закрытыми глазами бегают! И все почти пьяные. Очень это удивительно.
Парень кивнул.
– А мы, когда все залезли, однажды вечером притащили с собой патефон и завели его там. Представляете? Тишина, красота, и патефон играет.
И все замолчали, представляя про себя звучание патефона, и замерли, и действительно зазвучала какая-то старинная музыка – с потрескиваниями и щелчками, откуда-то из глубины костра. Аня посмотрела вокруг и увидела, что в типи никого больше нет, только она и Ян. Он встал, протянул ей руку, и они начали танцевать в типи под звуки патефона. Ян потянул ее к себе, и Аня словно завернулась внутрь, под сгиб его локтя. Он спросил:
– А ты лазила по горам?
– Нет, – ответила Аня, раскручиваясь обратно и немного отрывая от пола правую ногу. – Я боюсь высоты. Но в детстве мы прыгали по гаражам с мальчишками.
Она отняла руку и слегка подпрыгнула, став на бревно у костра, а потом прошлась по нему, от одного конца до другого, раскинув руки, словно идет по канату и боится упасть. Ян наблюдал за ней с улыбкой.
– У нас игра такая была, – сказала она, немного покачиваясь и заводя ногу за ногу. – Нужно было плюнуть как можно дальше, на середину соседнего гаража, а потом прыгнуть.
Она прыгнула вдруг, перескочив костер, и оказалась на другом бревне.
– Выигрывал тот, кто перепрыгнет собственный плевок.
Аня прыгнула еще раз и вернулась на исходное место. Звуки патефона исчезли, в типи снова было полно народу, а парень рассказывал какую-то историю.
– Примерно в середине лета мы с одним пенелопцем, Андрюхой по кличке Балу, пошли в двоечку на Северо-Чуйские Белки. Остальные командой шли в пятерочку, там же, а мы должны были им сделать заброску. Я впервые так долго ехал на автобусе, часов десять. Многие во время остановок бегали блевать, но я держался. Меня тогда поразил один алтаец: он постелил что-то на полу автобуса и лежа пил облепиховое вино.