– А как ты попадаешь в каганат? Что для этого нужно? – тихо, одними губами спросила Аня у темноты.
– Только желание, – ответила темнота.
В углу комнаты, как маленький фонарик, включился месяц. Потолок, превращаясь в прозрачный купол, открывал взгляду созвездия и густой Млечный Путь, а кровать, освещенная мерцающим светом, обрела очертания большой деревянной лодки. Лодка поплыла, и Аня подумала, что было бы здорово украсить ее огоньками – Новый год как-никак. В ту же секунду она увидела, как из самого дна начинает тянуться зелень, на которой образуются завязи ягод. Ягоды увеличиваются, зреют, а потом освещаются изнутри.
– Как прекрасен твой мир, Ян, – сказала Аня, покачиваясь на волнах. – Но как же мне хочется просто обнять тебя, именно тебя – не твою демоверсию, не изображение на смартфоне, не фотографию, не сплошную Тишину, а тебя, тебя…
Маленькие частички «не», выходя из ее рта, падали и катились, как стеклянные шарики, и тихо, почти незаметно лопались, подобно детским бомбочкам-пугалкам, которые мальчишки бросают под ноги прохожим. Но все-таки лопались, всамделишными маленькими взрывами, оставляя вместо себя ожоги – круглые черные дыры. И – странное дело: бомбочки были маленькими, а ожоги большими, и они все росли и росли, превращаясь в некое подобие воронки, вбирающей в себя все окружающее. Аня поняла, что ее тоже затягивает воронка, и ухватилась за борт лодки, но лодки уже не было. Была кровать, и Аня лежала на животе, вцепившись руками в ее кованую узорчатую спинку. Хотелось закричать, но она только сильно сжимала зубы, удерживая крик, и получалось только гулкое, долгое «з-з-з-з-з», а снаружи все взрывались и взрывались новогодние фейерверки.
Ночью Аня увидела сон.
На большом-большом дереве, на каждой его ветке, сидели девушки и женщины разных возрастов. Некоторых она знала, а кого-то видела в первый раз. Были там и Тая, и Агата, и Маша, и одноклассница Лена, и другие знакомые. А еще – Светка, мама и обе бабушки. Увидев бабушек, Аня удивилась и обрадовалась – надо же, они живые!
Стоя внизу, под деревом, она радостно замахала бабушкам рукой – размашисто, сильно-сильно. Но они сидели так высоко, что было непонятно, видно ли оттуда землю. Тут она услышала, что одна из них, баб Нюра, что-то кричит, сложив ладони рупором.
– Что?..
Аня показала жестами, что не слышит, – и дерево зашевелилось, потому что все обернулись, переговариваясь и передавая слова по цепочке, ниже и ниже. На последней ветке Аня вдруг увидела сидящих рядом Иду и Лилю, которых почему-то не заметила сразу. Нет – она готова была поклясться, что их там не было. Но вот же – сидят, смотрят Ане в глаза и хором говорят:
– Хлеба.
Аня растерянно заморгала.
– Хлеба? – переспросила она удивленно, оглядывая лица. И все лица разом закивали и стали открывать рты, как маленькие дети, показывая на рты пальцами.
– Но у меня нет, – попыталась объяснить Аня, совершенно растерявшись.
И тут Ида, сидевшая ближе всех к земле, согнулась пополам и смогла дотянуться до травы. Когда она выпрямилась, то держала в руках большое красное яблоко. Она звонко рассмеялась и бросила яблоко Ане.
Аня поймала яблоко, откусила кусочек и почувствовала, что оно действительно имеет привкус хлеба.
– Лови! – Она бросила яблоко, разглядев Машино лицо, и Маша поймала его, широко улыбаясь, и стала жевать.
– На! – Аня подняла еще одно яблоко с земли и бросила его Тае.
– Держи! – Следующее ловким движением поймала Агата. Она откусила кусочек и внезапно запела.
Аня рассмеялась, наклонилась и стала набирать яблоки в подол красной юбки, а потом, набрав достаточно, бросала по одному – каждой девушке. После того как Агата запела, к ней присоединились и остальные, образуя мощный хор.
Вытянувшись изо всех сил и спружинив тело, Аня подпрыгнула и подкинула яблоко так высоко, как только могла.
– Баб Нюра, лови-и-и!..
– Ап! – Баб Нюра поймала яблоко, и Аня каким-то непостижимым образом сумела разглядеть, как бережно она взяла это яблоко, погладила сухими руками, понюхала и, улыбаясь, стала его есть.
Аня обнаружила, что яблоки закончились, а она не угостила вторую бабушку, Таню. Но услышала голос сверху:
– Ничего, ничего! У меня тут свои есть! Ты ешь, ешь сама! – А потом вдруг бабушка встала на ветке в полный рост и запела:
– Самара-городок, беспокойная я-а-а!..
И Аня проснулась.
Посмотрев на телефон, она увидела сообщение от Вали из мебельного цеха с просьбой приехать на срочный заказ.
Аня прошла наверх, подключила розетки в автомате и открыла кабинет. В глаза ударил свет, и она на секунду зажмурилась – от яркого света глазам всегда было больно. Сняв пальто и пересчитав стекла, она обратила внимание на одно необычно длинное стекло. Аня пожала плечами, протерла стол, проверила инструменты и включила музыку.
Вошел Стас, держа четыре грязных прямоугольника выше его роста.
– Сегодня не обрабатывал, извини. Завал полный.
Аня кивнула.
– Все как обычно?
– Да. Только одно стекло очень длинное, выровняй его под шаблон. Вот оно, видела?
Стас вышел, и Аня посмотрела на длинное стекло, которое высилось над остальными непривычным уродцем. Кое-как помыв и уложив его на шаблон, она начала делать витраж – и вдруг порезалась о необработанную кромку.
– Ай! – Аня отдернула руку и сунула палец в рот, втягивая кровь от пореза, оторвала кусочек бумажного скотча, заклеила порез и пошла налить себе кофе.
На кухне сидела Валя и ела колбасу прямо из упаковки.
– А правда, что ты поешь? – спросила она внезапно.
– Ну… Раньше пела. Теперь нет.
– А че так?
Аня что-то ответила и спустилась в подсобку, заклеила порез пластырем, а потом села у входа и прикурила. Подошла Валя и присела рядом, прислонившись к сломанному станку. Они немного поболтали, и Аня затушила сигарету в пепельнице: нужно было продолжать работу.
Вернувшись в кабинет, она встала к столу и взяла в руки нож.
– Черт, какие края! – ругнулась она, чуть было не порезавшись снова. – И стекло еще такое длинное!
Закончив витраж, она аккуратно подняла «уродца» и поставила его к стене напротив стола. Потом взяла следующее.
– Так, это попроще, – сказала Аня, посмотрев техзадание, а потом мельком глянула на готовый витраж, стоящий напротив, и заметила на нем огромную трещину. «Откуда она взялась?» – удивилась Аня и подумала, что надо сказать Стасу вырезать другое взамен, а это надо бы…
И вдруг по радио зазвучала знакомая музыка.
– Гдже ест твое сэрце, о, гдже ест твое глупе сэрце…[129]
Аня забыла о трещине и замерла с ножом в руках, глядя, как слезы капают на новое стекло, лежащее перед ней, а потом внезапно ощутила сильную, неконтролируемую ярость. В ту же секунду рука сама собой очень быстро пошла вправо, продвигаясь по кромке стекла – с сильным нажимом, таким, что Аня услышала треск. Она успела понять, что двигается слишком быстро и слишком сильно давит, что так делать нельзя, это опасно – кромка не обработана. Она успела увидеть, как нож, натолкнувшись на прозрачное препятствие, стал неостановимо продвигаться дальше, приближаясь к ряду стеклянных зубцов – один острее другого, – как один из зубцов вдруг откололся и отлетел в сторону, вонзившись в центр «уродца», стоящего напротив, – прямо в трещину.
Прежде чем длинное стекло лопнуло, словно взорвавшись, за мгновение до этого Аня успела подумать: как можно было не заметить этой трещины сразу? Но она была готова поклясться, что ее там не было. Так откуда же она взялась?
Когда трещина взорвалась на тысячу монотонных нот – тысячу прозрачных, микроскопических «до», взлетевших подобно высокому водяному фонтану, – Аня увидела в каждой ноте отражение своего лица. Откуда взялась эта трещина? Она увидела собственный искаженный рот, стены мастерской и потолок – как будто тоже взорвавшийся и взлетевший. Откуда? Весь кабинет бесконечно отражался в стекляшках с обоюдоострым краем, летящих прямо Ане в лицо всем своим неуправляемым маленьким весом не дольше секунды. Откуда взялась трещина? Не успевая опустить веки, Аня вспомнила улыбку Лили, играющей на скрипке, ладошки Иды, вырезающей печенье, увидела голову Влада в черных наушниках и укоризненный взгляд свекрови. Откуда? Она увидела ступни мамы, играющей в «велосипед», руки папы, роющего землю вокруг их старого дома, и лапы бегущей через дорогу Майки, и глаза Яна, и плотную пелену бесконечного снега – Аня вспомнила все это одновременно. Не помнила только одного – откуда взялась эта трещина? Она увидела всю свою жизнь – широкой развернутой панорамой, – когда в ее лицо, щеки, губы, лоб и распахнутые глаза вонзились сотни мельчайших, почти невидимых стеклянных частиц, похожих на водяную пыль.
Больше Аня не видела ничего.
С каким-то странным звуком, выражавшим скорее изумление, она отпрянула назад и тряхнула головой, всем телом, будто пытаясь стряхнуть с себя воду, но это почему-то не помогало. Аня пошевелила веками, туда-сюда, но свет не возвращался, только на щеки текло что-то теплое. Еще через секунду лицо, шею и частично грудь накрыло волной острой боли, жгучей и равномерной, будто в нее плеснули крутым кипятком, но страшно было не это: Аня ничего, совсем ничего не видела. Она тихо, испуганно застонала, раскидывая в стороны руки и пытаясь нащупать хоть что-нибудь, и наткнулась на витраж, тут же его уронив. Вздрогнув от звона, она в панике заметалась по тесному кабинету, каждым движением задевая все новые и новые стекла. Поскользнувшись на крупных осколках, стянутых пленкой, Аня упала – неудобно, боком. Пытаясь подняться, она налетела рукой на те же куски стекла и вскрикнула от нового пореза. Она понимала, что никто сюда не придет, потому что ее кабинет отдельно от цеха, на втором этаже, а здесь кроме него только кухня, но до обеда еще далеко, а там, внизу, шумно работают станки – никто не услышит.