Наоборот, идея казалась им «убойной». Особенно нравилось им то, что правительство должно отменить все налоги на наследство, так что папины с мамой денежки достанутся им целиком.
Касс ездила с Ранди в Нью-Йорк в программы Леттермана, Джона Стюарта и Колберта, в Лос-Анджелес в программу Джея Лино. От немолодых, более серьезных телеведущих Ранди мог ожидать нападок, но для этих он был подарком на миллион долларов, доказательством существования улыбчивого Бога, Бога-выдумщика. Они были от Ранди в восторге.
Леттерман спросил:
– Не вы ли тут главный самоубийца?
– Все может быть, – ответил Ранди. – Но если мне удастся уговорить большинство сенаторов покончить самоубийством со мной за компанию, стране станет намного легче жить.
Им нравилось в Ранди буквально все: забавный выговор, богатство, то, что другие сенаторы его ненавидели, его сумасшедшая идея, даже его искусственная нога, которую он послушно отстегнул в программе Джона Стюарта. «Здесь я прячу контрабандную текилу», – сказал он. Касс, глядя на него из боковых помещений, всякий раз радовалась точности и расторопности, с какими он произносил реплики, сочиненные для него ею. Настоящий шедевр «приучения к СМИ». Да, она уже очень далеко ушла от натаскивания по имиджевой части провинившихся владельцев больниц. Ее блог КАССАНДРА получал такой колоссальный трафик, что ей пришлось нанять пять человек, просто чтобы поддерживать его в рабочем состоянии. Позвонила женщина из IBM – начальница отдела корпоративных коммуникаций собственной персоной – и предложила вместе пообедать у «Майкла» на Манхэттене, чтобы обсудить «возможные стратегические синергии».
Не прошло и недели после телепрорыва Ранди, как СМИ начали относиться к идее добровольного восхождения если не с уважением, то уже не с таким рефлекторным сарказмом. Характеристики типа «возмутительная», «немыслимая», «достойная презрения» уступили место таким определениям, как «смелая», «революционная» или «крайне радикальная, но заслуживающая обсуждения».
Редакционная статья в «Вашингтон пост» придала смене парадигмы официальный характер: «Какие бы заявления ни делал сенатор Джепперсон, мы начинаем подозревать, что его подлинным намерением все это время было остро поставить вопрос о соцобеспечении перед конгрессом, который постоянно, даже в самый разгар кризиса, проводит страусиную политику. Этой цели сенатор Джепперсон безусловно добился».
Однажды вечером в Нью-Йорке во время их медиатурне Ранди позвал Касс в свой номер отеля – якобы для обсуждения плана на завтра. Было довольно поздно, и она вполне могла отказаться, но не стала. Когда вошла, свет в его номере был притушен, Патси Клайн пела через айпод Ранди «Три сигареты», из ведерка со льдом выглядывало – и довольно, гм, многозначительно – бутылочное горлышко с этикеткой «Дом Периньон».
Ранди сидел на краю кровати в дорогом шелковом кимоно.
– Надеюсь, вы не заставите одноногого инвалида гоняться за вами по комнате? – улыбнулся он.
Касс предвидела нечто подобное. Были кое-какие признаки. Несколько ужинов с глазу на глаз. Как бы случайные прикосновения ногой – не деревянной, конечно, – к ее ноге под столом. Ее отношение к этому необычному человеку было сложным. Но он умел ее рассмешить. Занудой уж точно не был. И отнюдь не урод. И богат. И холост. И, судя по всему, метит в президенты.
Несколькими днями раньше она спросила его:
– Почему вы хотите стать президентом?
Он рассказал ей о своем кислотном откровении.
– И вот из-за этого-то трипа вы нацелились на президентскую должность?
– А чем не причина? Вы когда-нибудь пробовали ЛСД?
– Нет, – ответила Касс. – Моя жизнь и без того похожа на кислотный трип. Когда дойдет до заявления на всю страну, об откровении под кайфом лучше промолчим, хорошо?
– Почему?
– Вряд ли страна готова проголосовать за кандидата, который говорит, что идея стать президентом возникла у него благодаря взгляду под тройной дозой ЛСД на фото Кеннеди. Может, конечно, я и ошибаюсь.
– Я думаю, страна придет в восторг.
– Это можно будет проверить. Если ваш расчет неверен, все кончится очень быстро. Примерно к полудню первых суток.
Ранди задумался.
– Наверно, вы правы. И очень жаль. Мне кажется, люди изголодались по правде. Вот почему мы зашли так далеко с этой вашей безумной идеей. Потому что это свежая идея.
– У вас интересный выбор местоимений. Бессознательный, скорее всего. Если это «смелая идея» – то наша. Если «безумная» – то «ваша».
– Нацистка от грамматики. Но послушайте. Не достаточно ли будет заявить: я хочу быть президентом, чтобы…
– Я вся внимание.
– Я собирался продолжить: «чтобы принести пользу стране», но это слишком патетически звучит. Вот главное, к чему все сводится: власть мне нужна только на пять минут. Навести порядок с расходами-доходами. Вытащить нас из долговой ямы. С друзьями вести себя по-дружески, врагам сказать, чтоб отвалили. Очистить воздух и воду. Отправить корпоративное жулье за решетку. Вернуть правительству достоинство. Наладить все мало-мальски. Что еще?.. Нельзя, конечно, позволять арабам взрывать наши здания, но теперь мне ясно, что посылать войска направо и налево тоже нельзя. Помимо прочего, это дорого…
– Прошу прощения, вы долго говорили? Я заснула после «расходов-доходов».
– Да бросьте, это было не настолько занудно. Что я должен был сказать? «Перевяжем раны страны с мягкосердечием ко всем, без враждебности к кому бы то ни было»?
– Я думаю, нам надо будет поработать над текстом.
– Evidemment,[62] – вздохнул Ранди.
– Пожалуйста, без французского.
– Хорошо. Muchas gracias. Qué bonito es este burrito.[63]
Теперь она была с ним наедине в номере отеля, декорированном для секса. Причин, чтобы отказаться лечь с ним в постель, она уже не находила. Поглядев на него, сидящего на кровати, сказала:
– Я подустала за день. Не думаю, что у меня есть силы бегать от тебя.
– Очень рад слышать. Будь добра, передай мне эту бутылку «Дом Периньон». С доставкой в номер штуковина стоит здесь триста пятнадцать долларов. Самое время ее распить.
Касс принесла бутылку и подсела к нему на кровать.
– Было ли еще такое в истории, чтобы бутылку «Дом Периньон» назвали «штуковиной»
– Я же простой бостонский парень, – сказал Ранди, выдергивая пробку с ловкостью винного официанта из дорогого ресторана. – Помнишь пиво, которое мы пили в Боснии перед тем, как я устроил нам один взрыв на двоих?
– Которое пил ты. Я была при исполнении.
– Оно было не такое уж плохое. Но этот напиток должен быть лучше. Наверняка – за такую-то цену.
– Что, богатые тоже вечно жалуются на цены?
– Еще бы. Потому-то они и богатые.
Он налил шампанское в бокалы. От крохотных пузырьков чуть покалывало нёбо.
Он положил подбородок ей на плечо.
– Хочешь посмотреть порнофильм?
– Хочу, конечно, но боюсь, что послезавтра на шестой странице «Пост» появится заметка о том, как в гостиничный счет одного сенатора была включена плата за «Латексных дамочек – три».
– Предусмотрительно мыслишь, Девайн. Ты классная помощница. – Он подался вперед и поцеловал ее в губы. – Хочешь в мой мозговой трест?
– Не знаю. – Касс поцеловала его в ответ. – Что мне с этого обломится?
– Дорогим французским шампанским не соблазнишься? Для начала можно взять тебя в секретарши. Печатаешь быстро?
Деловые, многого добившиеся мужчины по натуре нетерпеливы, и хотя Фрэнку Коуэну приятно было слушать, как Бакки Трамбл распространяется насчет высокой президентской оценки его усилий по привлечению новых крупных жертвователей – Филинов, он думал: Нельзя ли поскорей перейти к разговору о «важной» посольской должности? Вместо этого Бакки кашлянул и сказал:
– Фрэнк, мне надо с вами кое о чем поговорить. По секрету.
– Слушаю вас.
– Это касается Кассандры Девайн.
У Фрэнка напряглись мышцы живота.
– Да-да?
Бакки еще раз кашлянул.
– Насколько я знаю, вы с ней…
– В родстве. Да. Она моя дочь.
– Точно. – Неловкая пауза. – Вот и у нас такие сведения.
– Мы не общаемся уже много лет.
– Наверно, поэтому вы ничего нам не говорили.
– О чем мне было говорить? Я же сказал, мы не общаемся, последняя встреча у нас была… черт, в прошлом тысячелетии.
Новая пауза.
– То, что я хочу вам сообщить, носит очень щекотливый характер.
– Мы тут умеем хранить секреты, Бакки.
– Вы, конечно, знаете, что она была под арестом по очень серьезному обвинению.
– Это было на обложке «Тайм», и она все-таки моя дочь, так что – да, разумеется.
– Правительство… я хотел сказать, генеральный прокурор решил не доводить дело до суда на тех абсолютно законных основаниях, что доказать ее вину, по всей вероятности, было бы очень трудно.
– Понимаю. – Куда он, черт возьми, гнет?
– Так что она вышла на свободу. И только после этого мы обратили внимание – в смысле, мы с президентом – на то, что она дочь одного из крупнейших жертвователей в казну нашей партии.
– Повторяю еще и еще раз, Бак: мы не виделись уже…
– Не в этом дело. – Многозначительное молчание. – Хотя для вас это, может быть, существенно.
– Для меня – да.
– Дайте я вам скажу, как мы на это смотрим. Можно?
– Говорите.
– Со всей ясностью и определенностью хочу вам заявить, что Белый дом на решение генерального прокурора никак не влиял. Но генпрокурор входит в состав кабинета. Поэтому СМИ могут интерпретировать ситуацию так, что… правительство решило не привлекать к ответственности дочь крупного спонсора партии.
– Я не просил вас ни о каких поблажках для нее.
– Да, это так. Не просили. Президент и я высоко ценим вашу сдержанность. Очень высоко. Тем не менее, Фрэнк, было бы лучше, если бы вы тогда сигнал нам, что ли, какой-нибудь дали, что эта радиоактивная молодая особа – ваша дочь.