— Мама, не плачь, все позади. Мама, я тут…
Мы поехали на Красную площадь. Юра стоял в открытой машине, люди кричали, поздравляли его, а он улыбался в ответ. Не знаю, как я пережила эти моменты гордости и счастья!
Потом шла демонстрация москвичей по Красной площади, они приветствовали Юру, стоявшего на самой главной трибуне нашей страны, он отвечал на приветствия. Я любовалась сыном, видела, что улыбка его добрая, открытая, взгляд прямой, честный. Я гордилась материнской гордостью. Радость было скрыть невозможно.
Долго шли колонны — вроде бы вся Москва хотела пройти через Красную площадь.
После демонстрации нас проводили в Кремль. Один из руководителей Коммунистической партии предложил:
— Давайте-ка пообедаем в тишине! Люди вы застенчивые, робкие, на приеме, пожалуй, голодными можете остаться…
В уютной комнате был накрыт стол, подали вкусный русский обед. Мы стали расспрашивать Юру, но он сказал, что прежде должны ответить на его вопросы: «Как себя чувствуют девочки? Есть ли у Вали молоко? Почему не видно племянников Тамары и Юры, Валентиновых дочек?»
Расспросил и о сестрах моих, своих двоюродных сестрах, Володе. Мария в те дни лежала в больнице с сердечным заболеванием. Юра сказал, что съездит проведать.
Девочки его чувствовали себя нормально, их опекали в эти дни медицинские работники. Семью разместили в Доме приемов — там девочки ждали свидания с папой.
— Как же я соскучился! — сказал Юра.
Валя, отвечали дальше, справляется со своими материнскими заботами, племянники по общему решению оставлены в Гжатске.
Впечатления Юры от первого космического полета сейчас хорошо известны по прессе. Но 14 апреля рассказы его были внове, говорил он о еще неизвестном. Слушали его, боясь пропустить самую малость из сказанного.
Валя сидела рядышком. Я заметила, как время от времени она дотрагивалась до Юриной руки, будто проверяя, тут ли он, живой ли. Я ее понимала. Юра рассказывал всем, но иногда у него прорывалось: «Помнишь, Валя?»
Он всегда хорошо рассказывал — просто, доходчиво, слова находил очень точные. Так и тогда. Я сама словно его глазами увидела бархатную, глубокую черноту неба без Солнца, колючее и незнакомое сияние звезд. Землю нашу со стороны круглым шариком, выплывающее Солнце, яркое и могучее. Он рассказал о невесомости, о состоянии, которое до тех пор никто из живущих на земле людей не ощущал.
— Чувствовал себя превосходно, — говорил Юра. — Просто все стало легче делать. Ноги, руки ничего не весят, предметы плавают по кабине. Да и сам я не сидел в кресле, а вдруг плавно вроде бы выплыл из него и завис на ремнях. По отработанной на земле программе я стал есть,' пить — никаких неприятных ощущений или последствий. Стал писать — почерк ничуть не изменился, хотя карандаш как-то необычно легко шел по бумаге, да и рука была не своя — веса ее не ощущал, но управлялась легко. Состояние непривычное, а предметы будто живые, как в детском стихотворении о Мойдодыре, — вдруг убегают от тебя. Приходится сосредоточивать внимание на том, что на земле привычно. Надо не забывать крепко держать блокнот, ручку, тубы с завтраком. Отпустишь — они станут плавать по кабине.
Он подробно рассказывал о своих ощущениях при взлете и приземлении.
— Юрк! Скажи честно — страшно было? — спросил отец.
— А ты как думаешь?! Когда корабль вошел в плотные слои атмосферы, загорелась обшивка. Ты сидишь в самом центре пекла, а за щитками иллюминаторов бушует тысячеградусное пламя. Но… я был абсолютно уверен, что все будет в порядке. Я верил в нашу технику. Иначе Главный конструктор не дал бы согласие на полет человека.
Мы стали вспоминать различные события, эпизоды, смеялись, сопоставляя Юрины слова тех предполетных дней с тем, как мы на них реагировали. Юре же особенное удовольствие доставило, когда мы ему рассказали об отцовском недоверии, что в космос может полететь именно он, его сын. А уж когда узнал, что отец даже сообщению ТАСС не поверил, Юра вовсе развеселился. Отец тоже смеялся, повторял:
— Я говорю: нет, не мой сын, мой Юрка — старший лейтенант, а этот — майор…
Юра рассказывал о любопытных совпадениях. Оказывается, приземлился он на саратовской земле, примерно в тех местах, где начинал летать шесть лет назад курсантом аэроклуба. Первым ориентиром, который увиделся ему, была Волга. Он сразу узнал великую русскую реку — над ней он делал свои первые полеты под руководством Дмитрия Павловича Мартьянова. Как же Юре было приятно, что на другой день он встретился с Дмитрием Павловичем, который по-прежнему работал в Саратовском аэроклубе и прилетел к своему курсанту на встречу.
А первым, кого Юра увидел на земле, были жена лесника Анна Акимовна Тахтарова с внучкой Ритой. Здесь Юра прервал рассказ замечанием: «Твоя тезка, мама!»
Обед закончился. Наступил акт вручения наград. Мы все прошли в зал.
После награждения Юра сразу подошел к группе людей постарше его возрастом, что-то очень уважительно сказал им. Несколько человек отделились, приблизились к нам. Познакомились. Пошел общий разговор.
Нелегко воссоздать, восстановить каждый эпизод, каждое лицо в картине, особенно такой многоликой. Сколько людей было на приеме! В честь космической победы советских людей организовали концерт лучших артистов.
Мы распрощались с сыном после приема, он пообещал, что скоро приедет в Гжатск на побывку.
…Говорят, что о человеке надо судить по тому, как он относится к людям. Я бы добавила, что об известном человеке надо судить по тому, как он относится к родственникам. Ведь как бывает: прославился человек и уже родных начинает стесняться. Нос воротит от тетки родной, от сестры двоюродной. Нет, наш Юра добро помнил всегда, никого своим вниманием не обделял.
Радость тех дней омрачнена была лишь одним неприятным эпизодом. Вернулись мы из Москвы домой и обнаружили, что пуст ящик комода, где хранились наши семейные фотографии, письма, Юрины конспекты, дневники еще со школьных времен. Вел он их всегда аккуратно, собирал. Я эту привычку поддерживала.
Спрашиваем у Тамары, Юрика, где же все бумаги. Ребята растерянные, отвечают, что у них «дяденьки» попросили. Издания самые солидные называли, обещались, мол, вернуть. Не вернули — до сих пор. В различных газетах, журналах появляются репродукции. Копии у меня все есть. Но как хочется взять в руки те самые фотографии, мной всегда бережно хранимые…
...Ребятишек тогда укорять не стали. Они не виноваты, что взрослым людям поверили. Да и не до укоров было тогда. Дни были наполнены опьяняющей радостью, ожиданием приезда сына, ожиданием приезда космонавта.
Напротив нашего домика стали строить новый дом. Стройка не такой сюрприз, который можно скрыть. Работники горкома партии советовались с нами, как лучше его поставить) как распланировать. Алексею Ивановичу было в новинку, что жить он будет в доме, созданном не его руками. Люди мы не капризные, никаких особых запросов не высказывали. Строители поставили на фундамент обычную трехкомнатную секцию-квартиру, накрыли ее крышей. Получилась городская квартира в саду. Землю вокруг обнесли заборчиком, предложили разбить цветник.
— А картошку, лук, свеклу, морковь, клубнику где же посадить? — спросил Алексей Иванович.
Работник горкома партии, который с нами договаривался, засмеялся:
— Понимаете ли, мы подумали: неудобно будет, что родители первого космонавта в земле возятся… Ну… работа в земле грязная…
— Нет! Неудобно было бы, если бы мы, сил еще полные, работать перестали. Трудиться никогда не зазорно.
Вот и существует у нас и сейчас вокруг дома огород, все на нем вырастает и плодоносит.
1983
В. И. Гагарина
108 МИНУТ И ВСЯ ЖИЗНЬ
Это было летом 1960 года.
В один из дней Юра возвратился особенно возбужденным. Глаза светятся, улыбка с губ не сходит. Молчит, а я чувствую, что ему не терпится поделиться своей радостью. Спрашиваю спокойным тоном, стараясь не проявлять навязчивого любопытства:
— Сегодня что-нибудь интересное было или как обычно?
— А у нас все обычное интересно, — отвечает.
Я пожала плечами: ну ладно, мол, надо ужинать садиться. А он не отходит от меня. И те же огоньки в глазах. И счастье в них, и нетерпение ужасное.
— Юра, что с тобой? Что было у вас сегодня? — стараюсь быть строгой.
— Ездили смотреть корабль.
— Какой корабль?
— Космический. Тот самый, на котором полетит кто-то из нас.
Ноги у меня подкосились. Села на краешек стула и чувствую, что озноб начинается.
— Когда полетит? — едва выдавила из себя.
— Наверно, скоро.
— Ты? — спрашиваю.
— Не знаю… Об этом потом. Ты послушай, что я тебе расскажу. Мы были в конструкторском бюро, у Сергея Павловича Королева. Это Главный конструктор. Познакомились с производством. Оно идет полным ходом. А корабль — это не корабль, а шарик. Правда, большой… главный конструктор с каждым за руку здоровался, знакомил со своими помощниками. Их много… Нас назвал испытателями новой продукции. Интересно рассказывал о развитии ракетной техники, ее достижениях, о том, как к планетам полетим… Мы сидим, слушаем, а он все дальше и дальше поднимает нас к звездам… Потом прервался и говорит: «Ну ладно, вернемся с неба на Землю. Пока все будет очень скромно: полетит только один человек, и только на трехсоткилометровую орбиту, и только с первой космической скоростью, то есть всего лишь в восемь раз быстрее пули. Зато полетит кто-то из нас». Мы слушаем и молчим. А он обвел взглядом всех и сказал: «Первым может стать любой…» Я выронила ложку из рук.
— Не темни, — говорю. — Признайся, что напросился.
— Нет. — Он говорил уже спокойно. — Когда спросили, кто хочет заглянуть внутрь и посидеть в кабине, я попросил: «Разрешите мне». Вот и все.
— Разрешили?
— Разрешили. Всем разрешили…
И все-таки он полез в корабль первым. Замешкался всего на одну секунду у самого люка. Бросил взгляд на свои ботинки и остановился. Быстренько снял их и в носках юркнул в люк. Там по-хозяйски огляделся, все осмотрел, все ощупал. Вылез и заключил: