Я схватил с блюда солёный огурец и запустил во вредного птичьего предшественника. Птеродактиль поймал огурец, надкусил, прожевал и сплюнул.
– И что вы находите в солёных огурцах? Мухоморы лучше.
– Жри мухоморы, поганки жуй, – решился я на экспромт, – день твой последний приходит… гм… птеродактиль Ксенофонт.
– Это что ещё за нескладуха? – фыркнул птеродактиль.
– Найду сейчас булыжник, запущу в тебя, вот это будет нескладуха! – пообещал я. – Долго крылышки складывать не сможешь, если вообще что-либо сможешь.
– Злой ты… – обиженно протянул птеродактиль Ксенофонт, но с ограды не улетел.
Он был прав. Я был злым. Очень злым. И не собирался сдерживаться.
– Унылый у вас праздник, – едко заметил я.
Василий замер, не донеся щепоть капусты до рта.
– Это ещё почему? – несказанно удивился он. – Нормальный праздник… – Он всё-таки донёс капусту до рта и принялся жевать. – Где ты ещё такой капусточки похрумаешь?
Квашеная капуста была самой рядовой, без моркови и клюквы, и я пожал плечами. Прав птеродактиль Ксенофонт насчёт Василия – деревенщина, что с неё возьмёшь?
– Жрёте, пьёте, а веселья нет, – отрезал я. – Пришельцы называется… Да таких пришельцев в любой забегаловке навалом!
– Веселье впереди, ещё не вечер, – заверил Василий. – Но при чём тут пришлецы? Где ты их видел?
Вопрос сразил меня наповал, я и о своей злости забыл. Сидел, немо уставившись на Василия, и пытался сообразить, что он имеет в виду. Неужели маразм в деревне Бубякино продолжает крепчать? Куда более?
– А это кто? – придя в себя, я снова ткнул пальцем в волосатика, который продолжал удивляться солёному огурцу. Он подносил его ко рту, откусывал сбоку по маленькому кусочку, снова отодвигал огурец от себя, смотрел на него и снова удивлялся.
– Как – кто? – возмутился Василий, покровительственно обнял за плечи волосатого пришельца и тряхнул. – Это – наш человек! Свой парень!
Свой парень, он же наш человек, оторвался от восторженного созерцания огурца и закивал.
– А это кто тогда? А это, а это? – стал я тыкать пальцем в проспиртовывавшиеся в стакане красные глаза, пёстрых какадуоидов, багровых минотавров.
– Это всё наши, – заверил Василий. – Какие они пришлецы? Обижаешь…
Я растерянно обернулся к стойке бара и ткнул пальцем в тщедушного пришельца, занятого поглощением овсянки. Это был последний аргумент, и, прямо сказать, не очень убедительный по сравнению с теми же минотаврами.
– А это? – упавшим голосом спросил я.
– Это известный всем Звёздный Скиталец! – прокаркал с ограды птеродактиль Ксенофонт.
Субтильный Звёздный Скиталец смущённо обернулся, застенчиво кивнул маленькой головкой в знак приветствия и продолжил питаться овсянкой.
– Ага! – возрадовался я. – Звёздный Скиталец! Если звёздный, значит, пришелец!
– Почему обязательно пришлец? – пожал плечами Василий. – Тоже наш человек. По-твоему, если армия краснозвёздная, то это обязательно армия пришлецов?
– А если красная, значит, с Марса? – поддержал Василия со своего насеста птеродактиль Ксенофонт.
Но в этот раз сбить меня с толку им не удалось, так как я вспомнил ещё об одном аргументе. Гораздо более весомом, чем тыканье пальцем.
– Тогда скажи, Василий, что вы празднуете? – вкрадчиво спросил я.
– Как это что? – возмутился Василий. – Праздник празднуем. Весёлый.
– Какой именно? – не унимался я.
– Ну… – он неопределённо повёл плечами, затем возмутился: – Какая, собственно, разница, какой? Праздник и всё!
Я наконец осознал, что Василию всё равно, какой праздник. Лишь бы он был, чтобы выпить. Лишь бы имелся повод… С другой стороны, для Василия никогда не находилось повода, чтобы не выпить. Философская дилемма…
Я не стал решать дилемму, тем более что для Василия она давно стала леммой, и разрубил гордиев узел:
– День Пришельца, вот что здесь празднуют!
– Ну… – не совсем уверенно кивнул Василий. – Ну, День Пришлеца, что с того? Пить, что ли, нельзя?
– А если День Пришельца, – злорадно сказал я, – то где же они, эти самые пришельцы, когда ты утверждаешь, что тут все свои?
Василий задумался:
– Где пришлецы, говоришь? Гм… Действительно, где они? Тут без ста граммов не разобраться…
Он потянулся к бутыли, но я, осмелев, ударил его по руке.
– Сейчас как пошлю!.. – пообещал Василий, но вовремя спохватился. Посмотрел на меня, и вдруг зрачки его глаз расширились от изумления: – О! Нашёл одного! Ты!
– Он, он! – подхватил с ограды птеродактиль Ксенофонт. – Пришлец ещё тот! Лазит везде, свой нос, куда не надо, суёт. Девок наших портит!
Я запустил в птеродактиля вторым огурцом, но в этот раз промахнулся.
– Ещё и закуской швыряется! – усугубил обвинение птеродактиль Ксенофонт. – Наши так не поступают!
«Ваши секачами головы прорубают», – подумал я, но не стал больше связываться со строптивым предшественником пернатых и предложил Василию следующий аргумент:
– Если я пришелец, тогда сегодняшний праздник в честь меня?
– В честь тебя? – засомневался Василий и посмотрел на меня так, будто впервые увидел. – Это вряд ли…
– Тогда я не пришелец?
– Гм… Вроде нет. Знавал я одного пришлеца… Вредный был до невозможности!
Василий явно намекал на зелёненького пришельца, воровавшего с его огорода капусту.
– И этот вредный! – прокаркал птеродактиль Ксенофонт.
– Да нет, вроде не очень… – не согласился Василий.
– Очень, очень! – возопил не раз обиженный мной птеродактиль Ксенофонт.
– Заткнись, птица недоразвитая, – презрительно посоветовал Василий и отмахнулся от птеродактиля, – без тебя разберёмся.
Птеродактиль Ксенофонт умолк. Он тоже знал, чем может окончиться спор с Василием. Прозябать на занавесках Кузьминичны ему отнюдь не хотелось.
– Если я не пришелец, то кто тогда? – не унимался я. – Покажи хоть одного!
Василий задумался и теперь надолго. Он даже о самогоне забыл.
Мимо столика ленивой трусцой пробежал Барбос, направляясь к столбу со звёздными указателями. Для кого праздник, а у него служба. Насколько я понял, без выходных.
– О! – заметив пса, воспрянул Василий. – Знаю я одного пришлеца!
Мне стало скучно – сразу заподозрил, кого он сейчас назовёт и почему. Зачем я ввязался в бестолковый спор? Единственное, чего мне сейчас хотелось, – увидеть Лию…
– Кто же это? – равнодушно спросил я.
Василий помялся, посмотрел на бутыль с самогоном, но, что удивительно, руку к нему не протянул. Слишком памятны были для него проделки зелёненького паршивца, из-за чего он на время бросил пить.
– Не то чтобы совсем пришлец, – неуверенно сказал Василий, – но что-то от пришлеца в нём есть.
– В ком?
– Погодь маленько, сейчас покажу…
Василий всё же не выдержал, плеснул только себе самогона, поспешно выпил, вытер ладонью губы и бросил на меня кроткий взгляд. Глаза у него было больные, извиняющиеся, будто вернулось то время, когда он в сердцах загубил пришельца. Похоже, простить себе этого он не мог.
– Свет молжовый обиделся, – сказал волосатый пришелец, протягивая Василию стакан.
– Успеешь ещё, – огрызнулся Василий. – Это я в лечебных целях. Сейчас с одним разберёмся, а потом с тобой накатим…
Обогнув карусель, показался возвращающийся от столба со звёздными указателями Барбос.
– Эй, Барбос, – позвал Василий, – иди сюда!
Барбос изменил направление, подбежал к столику и остановился, глядя на Василия четырьмя глазами. Особого почтения во взглядах Бара и Боса не было.
– Вот он, смотри, – сказал мне Василий, – наполовину пришлец.
Я иронично усмехнулся. Вокруг меня сидели создания, которых никогда на Земле в природе не было, мне же в качестве пришельца предъявляли собаку. Да, необычную собаку, но подобные казусы в биологии известны. Сиамские собачьи близнецы.
– Тоже мне, удивил! – хмыкнул я. – А где доказательства, что это пришелец?
– Доказательства? – Василий почесал затылок. – Хм, доказательства… Будут тебе сейчас доказательства. Барбос, покажи ему пятую ногу.
Бар и Бос тявкнули и отрицательно замотали головами.
– Что это за доказательство – пятая собачья нога? – усмехнулся я.
– Когда увидишь, поймёшь! – заверил Василий. – Барбос, ну, будь добр, покажи этому неверующему пятую ногу.
– Покажи! – булькнули из стакана с самогоном красные глаза.
– Покажи, покажи! – хором присоединились из-за своих столиков какадуоиды и минотавры.
– Покажи, – попросил волосатый пришелец.
– Чего ломаешься? – каркнул со своего насеста птеродактиль Ксенофонт. – Покажи ему пятую ногу по самое колено! Чтобы неповадно было сомневаться!
Бар и Бос покрутили головами, посмотрели на всех, затем согласно тявкнули, и пёс сел на землю. В тот же момент все присутствующие как по команде отвернулись. Отвернулись какадуоиды, отвернулись минотавры, развернулись, устроив самогоноворот в стакане, красные глаза, отвернулся Василий, повернул голову на сто восемьдесят градусов волосатый пришелец, отвернулся бармен, спрятал голову под крыло птеродактиль Ксенофонт, и только субтильный Звёздный Скиталец не сделал никаких движений – он и так сидел за стойкой бара спиной к нам.
Смотрел на Барбоса один я. Смотрел и иронично улыбался. И тогда Барбос выпятил грудь и показал пятую ногу.
Я содрогнулся. Содрогнулся до глубины души, до самого её дна. Права была Кузьминична, ох, как права: лучше бы мне никогда не видеть собачьей пятой ноги… Лучше бы Кузьминична показала свою бабушку!
Глава десятая
Когда я очнулся, в глазах рябило, голова раскалывалась, периодически взрываясь острой болью. Я по-прежнему сидел за столиком в летнем кафе Луна-парка, стул подо мной покачивался и норовил выскользнуть, меня поташнивало. Зрение настолько расфокусировалось, что далее двух метров от столика я ничего не видел. Какой-то пёстрый, режущий глаза туман, один вид которого усиливал пульсирующую головную боль. В одной руке я держал гранёный стакан, в другой – шампур с остатками шашлыка. Стол был заставлен грязной посудой, завален объедками.