День рождения
Был ребенок, и он рос с каждым днем и каждый день видел новое,
И на что бы он ни взглянул — он всем становился,
И все становилось частью его на этот день, на этот час
Или на многие, многие годы.
1
Эляна стояла у открытого окна и смотрела на Каунас. Отсюда, из спокойного переулка на горе Витаутаса, открывался перед ней город ее детства — разноцветные крыши, деревья, мягкий изгиб Немана, зеленые и красные домики на том берегу реки. Смутный шум начинающегося дня еле доносился снизу, с далеких заросших зеленью улиц и переулков.
Кровать оставалась нетронутой. Эляна всю ночь сидела у постели отца, в комнате со спущенными шторами. В эту ночь врача не звали, боль как будто уменьшилась, и под утро отец задремал. И вот Эляна стоит у окна, ветер играет прядью ее светлых волос над гладким, детским лбом. Только бы отец не начал снова мучаться, стонать, искать ее руку! А она ничем не может помочь! Сестру милосердия вчера отпустила, думала справится сама. Отец попросил ее почитать что-нибудь, она читала ему «Антигону». Читала долго, и ей казалось, что ровный, монотонный голос успокаивает больного. Иногда, думая, что отец не слышит ее, дремлет, она останавливалась, но он открывал глаза и спрашивал: «Почему ты не читаешь? Может, устала, Элянуте? Может, поспишь?» — «Нет, нет, папа, я просто подумала, что ты заснул. Я совсем не устала». Его рука искала ее руку и нежно пожимала.
Эляна часто с грустью думала, что их семья совсем распалась. Когда еще была жива мать, — а это было давно, уже восемь лет прошло со дня ее смерти, — и они жили там, в нижних кварталах города, дом, особенно в праздники, наполнялся радостным шумом. Собирались товарищи братьев, и в доме становилось весело. Эляна до сих пор помнит руки матери, такие теплые и мягкие, взгляд ее голубых глаз, блеск волос, собранных в тугой узел. Особенно красива мать была летом — стройная, звонкоголосая, все время что-то напевала. Еще долго после ее смерти Эляна, входя в ее комнату, от еле уловимого запаха сирени не могла сдержать слез. Но с тех пор прошло уже много лет. Они переехали в другой дом, братья, кажется, совсем забыли о матери, а Эляна чувствовала себя одинокой и не переставала тосковать.
Матери, наверное, очень понравилось бы на новом месте. Она любила воздух и солнце, зелень, цветы, а их квартира в те годы была тесной и темной. За окнами грохотали телеги, стекло в буфете подпрыгивало. Эляна снова взглянула на фотографию, висящую над кроватью, — на спокойное лицо, на большие, наполненные светом, чуть удивленные глаза, на густые светлые волосы. Если бы мать была жива, семья, пожалуй, и не распалась бы так быстро. Мать смягчала их характеры, она как-то умела улаживать ссоры, оправдывать, мирить, прощать… А отец всегда был занят и замкнут. Только теперь, когда, наверное, приближается роковой час, Эляна увидела, как он беспокоится о судьбе семьи, как много думает о смысле прожитой жизни. Она начинала понимать отца и сама становилась ему все нужнее.
Эляна услышала шаги и скрип двери на втором этаже. Значит, встал Юргис. Давно она не была в его ателье. Он спускался вниз только поесть, а потом, если была хорошая погода, немного сутулясь, с мольбертом под мышкой, в большой соломенной шляпе, закрывавшей лицо от солнца, он уходил по переулку в парк или спускался по лестнице в город. Юргис и теперь был неразговорчив. Замкнутость, унаследованная от отца, еще усилилась, пока он учился в Париже. Сказывалась, наверное, и разница в возрасте. Так или иначе, брат и сестра слишком отличались друг от друга и привычками и даже характерами. После его возвращения из-за границы они как будто не существовали друг для друга. И только болезнь отца их немножко сблизила. Юргис знал, что сестра эту ночь провела у постели больного. Перед сном, когда он спустился в столовую выпить чаю, Эляна увидела беспокойство в его глазах. Вот и теперь, стараясь как можно тише спускаться по лестнице, он отворяет дверь и идет через столовую к ее комнате. Эляна слышит, как он ждет и не решается постучать, потом несколько раз тихо стучит, толкает дверь и останавливается на пороге, все еще сомневаясь, можно ли ему войти.
— Входи, Юргис, — взглянув на него, сказала Эляна. — Мне тоже надо с тобой поговорить.
Взволнованный взглядом Эляны, Юргис шагнул к ней и, не зная, что сказать, поцеловал сестру в щеку. Она вздрогнула, вспомнив то время, когда в семье было принято перед сном целовать друг друга. К этому их приучила мать, и Эляна догадалась, что брат теперь, наверное, тоже вспомнил детство и маму, которая их так любила.
Эляна показала брату на стул, но он уселся на узком диване, неловко отодвинув в сторону шелковый полосатый шарф, книгу, шкатулку и еще какие-то мелочи, которых так много было в комнате сестры. Его большое тело заполнило почти весь диван.
— Отцу ночью было лучше. Боль немного стихла. Я ему долго читала, а под утро он заснул. Наверное, и сейчас спит, — сказала Эляна. — А ты как?
Юргис, казалось, не слышал.
— Как ты думаешь, может, надо позвать братьев? Врач мне вчера говорил… — нерешительно сказал он.
— Да, да, они боятся его оперировать из-за сердца… знаю… — бледное лицо Эляны порозовело. — Но Каролиса ведь нет…
— Каролиса, конечно, не будет. Никак не пойму, — неожиданно загорячился он, — какого черта они его до сих пор держат? Когда воры, расхитители государственной казны, ходят на свободе…
— Ну, Юргис, как ты странно думаешь! Как они могут его выпустить? Ты же понимаешь, его взгляды…
— Взгляды! — с издевкой повторил Юргис. — Взгляды! — Он встал и зашагал по комнате. — Я не понимаю: когда отец был еще здоров, неужели он не мог позаботиться, чтобы Каролиса выпустили? Можно ведь было сказать, что он еще молодой, друзья совратили…
Эляна, приложив руки к вискам, тихо, как будто про себя, возразила:
— Нет, нет, Юргис, ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь. Все гораздо серьезнее. Каролис твердо верит… Как будто ты не знаешь — отца заставили уйти из университета, его прямо-таки выгнали! И знаешь, Юргис, что́ мне пришло в голову, хотя отец никогда и не говорил… Мне кажется, он гордится Каролисом.
— Гордится? — переспросил Юргис и закурил трубку. Потом снова зашагал по комнате и вдруг тихо произнес, словно только сейчас что-то понял: — Кем же ему, в конце концов, гордиться, если не Каролисом? Неужели ты думаешь, что он гордится Пятрасом? Или, может быть, мной?
— Милый ты мой! — ласково взглянув на него, сказала Эляна — А почему бы не тобой? Ты ведь такой талантливый, любишь труд, а не деньги! Конечно, у тебя свои странности, как у всех у нас… И все мы так плохо понимаем друг друга.
— Ну, не надо, не надо, Элянуте, а то мы влезем в такие дебри, что и не выберемся.
— Юргис, мне же хочется с тобой поговорить! Хорошо, хорошо, я перестану…
И разговор этим кончился. Так бывало всегда, когда она пыталась разбить лед, который неизвестно когда замерз и неизвестно когда растает. Она любила брата, этого одинокого человека, и ей казалось, что она понимает и даже ценит его странности. Конечно, ей не все в нем нравилось, но она не знала человека благороднее, правдивее, и потом — он так влюблен в свою работу… Правда, иногда он возвращается домой навеселе, прокутив деньги с приятелем, но как он сам потом страдает! Какими виноватыми, собачьими глазами смотрит на сестру, ожидая упреков, а видит прощающий взгляд и печальную, очень печальную улыбку. Так улыбалась мать, когда что-то причиняло ей боль. И Юргису становится еще тяжелее.
— Пройди в столовую, — сказала Эляна, — а я пойду посмотрю, как отец. Если еще спит, вместе выпьем кофе…
Столовая была просторная и уютная, очень светлая. В ней не было ничего лишнего. Посередине комнаты, на большом ковре — стол с зеленой скатертью и легкие стулья; на огромном окне — прозрачные занавески. На светлых стенах — картины друзей Юргиса. Эляне всегда очень нравилась одна акварель — пламенеющий мак. Нравился ей и пейзаж — зеленое прозрачное озеро на фоне леса, а на берегу маленькие избушки с соломенными крышами. Отец говорил, что пейзаж напоминает ему родные места. В столовой стоял еще низкий, длинный буфет, а напротив него Эляна устроила уютный уголок: низенький столик, небольшие кресла, невысокая полочка для книг, лампа с розовым абажуром, который сделала она сама. Как она любила сидеть здесь под вечер, как хорошо было здесь мечтать, читать любимую книгу!
Эляна скоро вернулась. Теперь она была спокойнее — отец все еще спал. Юргис уже сидел за столом, нетерпеливо барабаня пальцами. Тересе, крепкая женщина с тяжелой походкой и морщинистым неприветливым лицом, старалась двигаться незаметно. Дома все привыкли к ней, и никто не обращал внимания, что она гремит кастрюлями в кухне и ворчит себе под нос. Теперь и ей было не по себе. Может быть, скоро порвется связь, соединявшая ее с этим домом, — наверное, последняя. А она была стара и очень привязалась к семье профессора. Младших детей, можно сказать, вынянчила. Теперь ее, как и всех, томили недобрые предчувствия. Кто может знать?
— Пятрас снова купил автомобиль, — заметил Юргис, отхлебнув кофе. — Никак не пойму: откуда у него деньги берутся? Старый он, кажется, продал?
— Рассказывали, он что-то заработал на этом представительстве… — как будто оправдывая брата, сказала Эляна.
— Я знаю только, что честными путями у нас такие деньги не заработаешь. Кстати, ты ведь была у него в имении?
— Да, ты знаешь — в прошлом году, с Мартой и Пятрасом.
— Как ты думаешь, отец захочет увидеть его жену?
— Трудно сказать. Он человек старомодный. А Марта ему все-таки совсем чужая. Знаешь, взгляды, воспитание — все у нее другое.
Юргис молча пил кофе. На его лбу проступили морщины.
— Да, любопытная у нас семейка, — сказал он с иронией. — Вот подумаешь о нас обо в