— Так только со стороны кажется, господин капитан, — ответил управляющий. — Жена Виракаса, так сказать, беременна, скоро рожать будет, а муж ногу поранил, лежит при смерти.
— А другие? Как тот новосел[7], которого в прошлом году пустили с торгов? Я его еще от Бразилии спас.
— Вы изволите иметь в виду Пранаса Стримаса? Понятно, господин капитан… Работник из него никудышный, а кроме того, скандалист, — сказал Доленга, предварительно оглядевшись кругом. — Не было вот денег заплатить ему за несколько месяцев, кроме того, и натурой не все отдали — так что вы думаете, господин капитан? Он мне и говорит: «Я уж лучше в город пойду — хоть наемся, а то здесь, говорит, с голоду подохну». Извиняюсь, господин капитан, но он точно так и выразился… И вообще считаю нужным вам сообщить — никакой пользы от него нет, одни неприятности. Некоторых он уговорил, так сказать, выйти из союза шаулисов[8]… Барские это, мол, выдумки, для ихних, говорит, интересов… Не ваше там, мол, место…
— Очень любопытно, — сказал Пятрас Карейва. — Вижу, и здесь подули новые ветры. Что ж, их только в моем хозяйстве и не хватало, большевиков…
— Очень правильно изволили выразиться, господин капитан. Большевики они все. Я Стримасу уже сказал, чтобы заткнулся, — так он знаете что мне ответил? Ваши дни, мол, сочтены, вам самим, так сказать, скоро придется заткнуться… Не знаю, как и назвать подобное явление. Хотел я его вытянуть нагайкой, но, откровенно говоря, не большое удовольствие связываться с такими типами… Придет еще ночью и прирежет… Вы понимаете, господин капитан?
— Ну, ты уж слишком! — сказал Пятрас. — Есть еще у нас законы, да и тюрьмы, слава богу, еще действуют. А ты особенно не церемонься… Знаешь, мне кажется, ты не умеешь поддерживать авторитет и дисциплину…
— А вы думаете, господин капитан, это возможно? Ведь для них, так сказать, нет ничего святого. Приходит воскресенье — сам хочу, чтобы люди в костел пошли, послушали, что ксендзы говорят. Какие, так сказать, плоды? Женщины — еще туда-сюда, а мужчины все дома околачиваются. Наслушались, мол, хватит. Кто же, в конце концов, для них авторитет, как вы изволили выразиться? Мне или, скажем, вам, может, этот костел и не нужен, но им, темным людям…
— Знаешь что! Ты последи, кто и как… Я должен знать, кого держу под своей крышей и кого кормлю хлебом.
— Это само собой, господин капитан…
— Смотри у меня, — закончил Пятрас и прошел через калитку в сад.
Усевшись под старой грушей, он закурил и засмотрелся вдаль, туда, где за садом сквозь листву деревьев виднелась речка, на которую уже легли длинные, вечерние тени. В конце сада кричала незнакомая птица. Казалось бы, городская духота, спешка, неприятности остались далеко. Но отдыха и покоя не было и здесь. Нет, не было. Вот первый же разговор с управляющим…
Пятрас поднялся и зашагал по садовой тропинке. На старых, раскидистых деревьях виднелись зеленые плоды, из укромных уголков веяло прохладой, такой приятной после дневной жары. Еще не село солнце, какое-то деревенское, уютное, совсем другое, чем в городе. Пятрас собирался позвать Марту и пойти с ней погулять — на холм и дальше на запад, до березовой рощи, от которой через все поле ржи ложились длинные тени, — но махнул рукой и, выбравшись через развалившийся забор на дорожку, один отправился дальше.
Там, под холмом, подальше от поместья, стояла батрацкая. Когда-то, еще при старом помещике, здесь выстроили длинный глинобитный дом, в котором поселили около десятка батрацких семей. Но после земельной реформы, когда бывшему хозяину оставили только восемьдесят гектаров и число батраков уменьшилось, никто уже не ремонтировал дом, и теперь он покосился и угрожал обвалом. Половина его стояла без окон и без дверей, с провалившейся крышей, где росли мать-мачеха и репейник, а окна в другой были заткнуты тряпьем и забиты дощечками — там жило несколько семей. И хоть вид у дома был печальный, все-таки под окнами цвели анютины глазки, поднимались кверху красные пионы, зеленела рута и в изгороди торчали ветки божьего дерева. Когда Пятрас проходил мимо дома, на пороге в вечернем солнце грелась старушка, морщинистая, с гноящимися глазами. Но было в ее лице что-то приятное и доброе, и она смотрела прямо перед собой с непонятным упреком. Пятрасу захотелось отвернуться, но он увидел, что его появления в батрацких, наверное, ждали — к окнам сразу прильнуло несколько детских и женских лиц.
«Сколько людей, — сердито думал он, — а управляющий говорит, что некому работать… Работы на полях уйма, а они все дома сидят… Ну, я ему покажу! — решил Пятрас. — Конечно, когда такой начальник, все делают, что в голову взбредет…»
Дверь избы приотворилась. На порог вышел уже не молодой, плечистый, загорелый человек, без фуражки, в пиджаке неопределенного цвета. Его лицо было серьезно, но в то же время казалось сердитым. Как будто не замечая Пятраса, незнакомец все-таки направился прямо к нему по тропинке, через заросли крапивы и полыни, и остановился, не говоря ни слова. Остановился и Пятрас. Он в упор взглянул на стоявшего перед ним батрака. Да, теперь Пятрас его вспомнил: это и был Пранас Стримас, бунтовщик, смутьян, может быть — большевик, которого он взял в батраки, когда у того отняли землю. Стримас, уже собиравшийся со всей семьей в Бразилию, казалось, был благодарен Пятрасу и переселился из Лепалотай в свободную комнату его батрацкой.
— Хотелось бы знать, чья это у вас свадьба! — вдруг сказал Пятрас, и в голосе его зазвенела несдерживаемая злость. — Солнце еще высоко, а здесь, как вижу, настоящий кабак… И бабы, и мужики…
Пранас Стримас все еще стоял, не двигаясь с места, и Пятрасу показалось, что в глазах его блеснули слезы.
— Свадьба? — мрачно сказал Стримас, как бы выпрямился и стал даже выше. — Если умирает бедняк, то, по-вашему, мы и похоронить его как человека не можем?
— Послушайте, я же не знал… — лицо Пятраса медленно залилось краской. — Откуда я мог знать, что кто-то умер…
— Умер человек, — серьезно и сурово ответил Стримас. — Умер наш товарищ. Было время, когда его еще можно было спасти… Он поранил ногу о ржавое железо, работая здесь, в вашем поместье, господин Карейва. Если бы вовремя врача… Но какая забота о простом человеке, о рабочем, может быть у такой пиявки, как Доленга?
— Я это выясню, — коротко сказал Пятрас.
Стримас махнул рукой и глухо, почти беззвучно, засмеялся.
— Конечно, господин Карейва, выяснить никогда не поздно, только вот человека уже на доску положили, а его жена рожает…
Из избы, в окнах которой Пятрас еще недавно видел человеческие лица, теперь донеслось нестройное пение.
— Сходите к управляющему и передайте от меня, чтобы дал лошадей и привез к роженице врача, — сказал Пятрас.
— А кто заплатит? Ведь врач задаром не ездит, — хмуро и, как показалось Пятрасу, зло ответил Стримас.
— Я заплачу, — ответил Пятрас. — Я, я! Понял? — почти закричал он. — Только скорей… Опоздаете — потом снова будете обвинять других, а не себя.
Стримас исчез в дверях батрацкой. И минута не прошла, как он, уже в фуражке, побежал в поместье искать управляющего, а в избе снова зазвучало умолкнувшее на минуту отпевание.
«Может быть, зайти к ним? — думал Пятрас. — Выразить свое соболезнование, успокоить? Но зачем? Там я лишний! Они смотрят на меня, как Стримас на управляющего. Да, разумеется, мы — виновники всех их несчастий! Каждый может поранить ногу, каждый может умереть. Но, по их мнению, мы, только мы отвечаем за все».
Пятрас прошел еще немного и по другой дороге повернул в поместье. Ему хотелось уйти от старушки, сидящей на пороге батрацкой, уйти от похоронного пения, которое еще долго, до самого сада, звучало у него в ушах.
«Марте ничего не скажу, — думал он. — Она приехала сюда повеселиться, не стоит портить ей настроение. Этого еще не хватало…»
Увидев выезжавшую со двора повозку, в которой сидел сам Пранас Стримас, Пятрас вдруг вспомнил, что его машина свободна. Он уже хотел остановить Стримаса, но, подумав, махнул рукой и сказал:
— А, ладно…
И на душе стало еще пакостней.
Пятрас не спеша направился через сад к дому. Его узкоплечий шофер стоял у изгороди, покуривая папиросу и разговаривая с молодым парнем в деревенской соломенной шляпе, наверное сыном какого-то батрака.
— Где бывший шофер? Нет, сейчас я работаю. Йонас Гедрюс сидит…
— В тюрьме? — парень удивленно и испуганно смотрел на шофера. — Больше сюда не приедет?
— Очень в этом сомневаюсь, — ответил шофер. — Его за пропаганду взяли.
— Не приедет, значит, — приуныл парень.
— Как будто и так, — спокойно ответил шофер. — А что? Друг он тебе, что ли?
Нахлобучив на глаза шляпу, не взглянув больше на шофера, парень отправился домой, к батрацкой.
— Это еще что за разговоры? — остановившись, спросил шофера Пятрас.
— Ничего. Выспрашивал о бывшем вашем шофере. Я и сказал, что он сидит.
— А кто этот?
— Да живет, наверное, здесь. Сын здешнего рабочего, думаю.
— А зачем ему шофер?
— Трудно сказать, господин директор, — улыбнулся собеседник, и в его улыбке Пятрас заметил хитринку, а может быть, насмешку. — Спросил — вот я и объяснил. Наверное, знал его, потому и интересно…
— Знал… Не жди добра от таких знакомств…
Шофер ничего не ответил.
Пятрас отправился по тропинке к дому. Уже смеркалось, и на небе вспыхнули первые звезды. Кругом было необыкновенно тихо, только лягушки квакали в речном тростнике, а в кустах запел соловей. Одна за другой зажигались звезды, старую усадьбу окутала ночная тишина, и Пятрас, заложив за спину руки, невесело размышлял. Казалось, все на месте, ничто не изменилось, ему принадлежит то, чего он желал, к чему так долго стремился, но все-таки что-то не так. Он надеялся обрести здесь спокойствие — хоть на день, на два, — но сейчас остро чувствовал, что здесь тоже не будет покоя. Дома, в большой комнате, выходящей в сад, зажегся свет. Пятрас видел, как Марта, улыбаясь, села за накрытый белой скатертью стол. Высокая белокурая девушка подошла к ней, что-то спросила, а потом поставила букет цветов в вазу на столике в углу. Марта сидела, уронив руки, — устала, наверное. Вот она подняла их, закинула за голову и снова улыбнулась, зевнула. Пятрас видел в окне ее освещенный сбоку профиль, коротко подстриженные бронзовые волосы, стройное, гибкое тело, отдыхающее в непринужденной позе. Расхаживая по саду около дома и следя глазами за Мартой, Пятрас размышлял о том, что, хотя они немало прожили вместе, Марта принадлежала ему в гораздо меньшей степени, чем он думал. Вот и теперь: у него столько забот, неприятностей — как хорошо было бы рассказать ей все, отдохнуть на ее груди, уткнуться головой в ее колени! Нет, он знал, что так никогда не будет. Его заботы покажутся ей неинтересными и чужими… Она не подруга жизни, верная в радости и горе, а только кукла — красивая, капризная и пустая…