Пятрас подошел к открытому окну и тихо позвал:
— Марта!
Марта повернула лицо к окну и ахнула:
— Пятрас! Какой ты нехороший! Где так долго пропадал? Я так хотела с тобой посоветоваться…
Он вошел в комнату и сел рядом с женой. Притронулся к ее горячей ладони. Когда девушка, помогавшая Марте убирать комнату, вышла, он взял жену за подбородок, притянул к себе ее лицо и поцеловал ее густо накрашенные губы. Он целовал ее так долго, что Марта задохнулась, стала отбиваться и выскользнула из его объятий. Всматриваясь в ее сонные глаза под густыми бровями, он никак не мог понять, любила ли когда-нибудь его эта женщина. Пятрас смотрел на равнодушное лицо Марты и сознавал, — нет, не сознавал, чувствовал всем своим существом, — что всегда, вечно придется ему одному нести свою ношу и никогда не было и не будет человека, перед которым он бы открыл то, что бурлит, жжет и ноет в его душе.
И вдруг он сказал сурово, почти сердито:
— Сегодня здесь умер один человек, Марта… батрак…
— Как страшно, Пятрас! — прошептала Марта, и ее глаза потемнели.
Пятрас уже не мог себя сдерживать. «Нет, она должна почувствовать все, что я сам чувствую, должна мучаться вместе со мной», — думал он.
— Этот человек лежит там, в батрацкой, а его жена рожает…
— Ну, Пятрас! Что ты, решил испортить мне настроение? И не стыдно рассказывать такое своей жене? Она приехала поразвлечься, повеселиться… Разве ты хочешь, чтобы мне снились мертвецы и эта женщина, которая… как ты это сказал…
— Ничего не поделаешь, Марта. Такая уж жизнь…
— Ну и что же, Пятрас? — холодно сказала она. — Неужели думаешь, что ты или я можем ее изменить? Жизнь всегда такая, так всегда будет. Одни будут умирать, другие рождаться. И как я радуюсь, Пятрас, что мне не придется рожать… Ведь это страшно, правда? Я думаю, это очень страшно. Ты знаешь, когда я делала… операцию, мне тоже было очень страшно… Нет, нет, я никогда, никогда не соглашусь рожать!
— Марта, я тебя не понимаю… Когда человеку столько лет, сколько мне, он уже думает о тех, кто будет жить после него…
— Чушь, мой милый! Людей и так слишком много. Знаешь, мне даже не жалко тех, которые теперь гибнут там, на войне. Я думаю, Гитлер правильно делает, что уменьшает число этих несчастных. Если людям нечего есть, зачем им жить? Я бы на их месте умерла…
— Ты ведь знаешь, я бы хотел иметь сына… Я бы очень хотел, Марта. Иногда я удивляюсь: почему ты этого не хочешь? Как тебе не скучно…
— Глупенький ты, Пятрас… Конечно, скучно… Потому я в Палангу и еду. — Она вдруг заговорила совсем о другом: — Море, новые люди… Ты только не подумай чего, я буду тебя ждать… Как только тебе дела позволят…
— Вряд ли в этом году они мне позволят, — вздохнул Пятрас.
— Тогда я буду скучать, Пятрас… Мне правда будет без тебя скучно… Нет, нет, ты ведь приедешь, я знаю… Ах, совсем забыла… ты еще не ужинал, бедняжка? Подожди, я тебя накормлю. — Марта придвинула ему паштет, редиску со сметаной, свежие парниковые огурцы. — Думаю, мы имеем право выпить по рюмочке…
Марта налила Пятрасу и себе по рюмке вермута. Подняв рюмку, она чокнулась с мужем, повернула к нему молодое восхитительное лицо и сказала, улыбаясь:
— Пятрас, выпьем за меня и за тебя… и ни за кого больше. Мир пусть себе разваливается, а я, если только мы будем вместе, ничего бояться не буду…
Когда Пятрас кончил есть и Марта прильнула к нему, он понял, что она никогда не будет его женой и матерью его детей, а всегда останется тем, чем была до сих пор, — любовницей. Потом они пошли в спальню, Марта прижалась к Пятрасу и зашептала:
— Я люблю тебя, люблю, Пети…
А Пятрас все мучительнее ощущал, что женщина, которую он держит в своих объятиях и которая, как в самом начале их совместной жизни, так страстно его целует, — очень далеко от него, совсем далеко.
5
Когда Стримас приехал в местечко Шиленай, уже смеркалось. Стримасу никогда в жизни не приходилось обращаться к врачам, и теперь он чувствовал себя неуверенно. Придется ведь объясниться с этим доктором. Чего доброго, он и не захочет поехать в Скардупяй. Может, сразу потребует денег? Что же тогда будет? И когда Стримас подъехал к зеленой калитке, рядом с которой висела маленькая вывеска врача, он даже остановился в недоумении. Но нельзя было терять ни минуты.
Стримас соскочил с телеги, подошел к дому и постучался. Открыла молодая красивая женщина в светлом платье, с книгой в руке.
— Вы к врачу? — спросила она просто. — К сожалению, он еще не вернулся от больного.
В приемной уже горел свет, и Стримас, увидев приветливую и чистенькую молодую женщину, невольно посмотрел на свой рваный пиджак и подумал: «Может быть, меня даже попросят выйти». Но женщина посмотрела на прибывшего добрыми, очень синими глазами и, подвинув стул, сказала:
— Прошу садиться. Муж скоро вернется. Сама его жду с ужином.
Комкая в руке фуражку, Стримас откашлялся и начал:
— Так вот, выходит, и не застал я господина доктора… А там у нас, знаете, рожают…
— О! — сочувственно сказала женщина. — Ваша жена?
— У соседей. Мы в одном доме живем… Знаете поместье Скардупяй?
— Нет, мы только с неделю как приехали, — сказала женщина. — Почему же вы не садитесь? Роды, говорите? Что ж поделаешь. Хочешь не хочешь, а придется подождать. Другого врача в местечке нет. Акушерки и той нет…
— Вот именно, нету, — подтвердил Стримас.
Он сидел в приемной, и все ему здесь нравилось — жена врача, электрический свет, столик с газетами, пестрые обои, наконец, легкая плетеная мебель. Все здесь было так непохоже на мрачный дом, где жили они, батраки!
— А где это ваше Скардупяй? — спросила женщина. — Далеко?
— Как сказать… Мы считаем — восемь километров будет…
— Вы работаете в этом поместье?
— Батраки мы, — сказал он. — Вот какое дело. А поместье купил господин Карейва. Из Каунаса…
Услышав, что Стримас батрак, женщина, как ни странно, совсем не изменилась. Она осталась такой же простой и сердечной.
— Хорошо, — сказала она. — Только вам придется капельку подождать. Его увезли, насколько помню, в Паяуяй. Это далеко?
— Километра три-четыре, — ответил Стримас.
— А пока доктор вернется, может, выпьете чаю? — добавила женщина. — Я сейчас принесу.
Стримас хотел было отказаться — неудобно все-таки! Но она, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью и через минуту появилась со стаканом чаю и свежими булочками на тарелке.
— Пожалуйста, — сказала она, поставив все на столик перед Стримасом. — А булочки я сама сегодня пекла… Пожалуйста, угощайтесь.
Стримас несмело пил горячий чай, а женщина сидела рядом и смотрела на этого человека в рваном пиджаке, как будто не замечая разницы между ним и собой.
Выпив чай, Стримас поднял голову и, увидев полные доверия и сочувствия глаза, сказал:
— Знаете, госпожа докторша, у нас в батрацкой все вверх дном. У той женщины как раз сегодня муж помер…
— Что вы говорите? — испуганно прошептала женщина.
— Думали, пустяк, — продолжал Стримас, — ерундовая рана, чепуха, думали… А вот вспухла нога, почернела…
— Гангрена, наверное, — сказала жена врача.
— Вот-вот, — ответил Стримас, — гангрена и была. А теперь жена… В деревне, правда, бабка есть… Только муж вот на доске лежит, а она рожает… Я и приехал… Страшно: как бы чего не случилось…
Открылась дверь, и в комнату вошел невысокий человек в пыльном плаще, со светлой шляпой в руке.
— А вот и муж, — сказала хозяйка, вставая. Поднялся и Стримас, большой и кряжистый, — молоденький врач был ему по плечо.
— Лявукас, к тебе человек приехал, — обратилась хозяйка к мужу.
— Ко мне? — спросил врач и, хмуро сморщив лоб, глянул на Стримаса.
Стримас заметил его недружелюбный взгляд, и хорошее настроение исчезло.
— У них, — сказала жена, — роды…
Врач минуту помолчал, как будто раздумывая. Потом снова поднял глаза, внимательные, печальные, и сказал:
— Я сейчас. — Еще помолчал и спросил: — Это ваша телега у ворот?
— Да, господин доктор, — ответил Стримас и вдруг почувствовал, что все будет хорошо.
Врач повесил в прихожей пыльный плащ.
— Я сейчас, — повторил он и прошел в другую комнату.
Жена пошла за мужем.
— Я тебя ждала с ужином, — Стримас услышал ее голос в другой комнате.
Врач что-то ответил жене, но Стримас не понял что. Вскоре он вернулся с маленьким чемоданчиком, такой же тихий и даже как будто злой, и сказал Стримасу:
— Пойдем, что ли?
И они уехали.
Врач сидел рядом со Стримасом. Довольно долго он молчал, и Стримасу казалось, что он злится — все-таки не дали ему спокойно поесть, прямо от больного тащат неизвестно куда. Но когда выехали из местечка, врач стал разговорчивее, начал расспрашивать Стримаса о дороге, о его жизни, работе, о больной, и Стримас, услышав нотку сочувствия, откровенно выкладывал ему свои и соседские горести и беды. Рассказал он и о смерти Виракаса.
— А какой это был человек, господин доктор! — вздыхал Стримас. — Сам, бывало, голодает, а других не забудет… От себя отнимет, а соседа не забудет, если видит, что тому еще хуже… И умный был, большая умница. Понимал наши батрацкие дела…
Внимательно слушал молодой врач печальную речь Стримаса. Ему казалось, что Стримас говорит не так, как обыкновенные батраки, — чувствовалось, что он обо всем думает, рассуждает, возможно, даже тайно читает кое-что из тех книжек, что иногда приходилось читать и врачу.
— Теперь у вас в поместье хозяином, кажется, Карейва, сын профессора? — спросил врач.
— Редко мы его видим, господин доктор, — ответил Стримас. — Нас Доленга давит, управляющий.
Врач задумался и умолк. Стримас не мог понять: то ли он не хотел поддерживать разговор о человеке, которого не знал и не хотел судить, то ли ему просто неинтересно?
Телега остановилась у батрацкой. Была уже глубокая ночь. Только из двух окошек сочился мутный свет и все еще доносились звуки печального, тоскливого псалма — это пели в запертой комнате над покойником. Врача сразу окружили незнакомые люди, и он услышал в темноте: