Антанас Юргайтис, крупный человек, с большой головой, большими руками и ногами, от сидения в департаменте немножко ссутулился, а седина на висках не только не портила его, но, по мнению женщин, делала еще более привлекательным женихом. Да, он еще не был женат и часто менял любовниц. Теперь, уже несколько месяцев, дамой его сердца была молодая курносая студентка, и со стороны казалось, что она крепко держит его в руках. С ней Юргайтис часто посещал театры, по вечерам их видели в ресторанах, в кафе. Часто он возил ее за город. И теперь он выбрался к Карейвам не столько для себя, сколько для удовольствия своей молодой подруги.
Из машины вышла изящная, большеглазая девушка и с любопытством огляделась вокруг. Темные волосы обрамляли ее приятное, бледноватое лицо. Приветливо, с уважением, она подала руку с крашеными ноготками Марте и Пятрасу. «Красивая, гадина», — подумал Пятрас, окинув взглядом фигуру девушки, плотно обтянутую темным жакетом, под которым виднелась белая шелковая блузка. Легкая, широкая, цветастая юбка не скрывала ее изящных небольших ног, белый плащ был переброшен через руку.
Антанас Юргайтис представил ее хозяевам как свою подругу, и никто не обратил на это внимания. Новая литовская интеллигенция не придерживалась обычаев своих отцов, и никого не удивляло поведение человека, занимающего столь высокий пост. Конечно, об этом можно было шептаться по углам, можно было это осуждать или хвалить в кругу друзей, но кто запретит богатому человеку вести себя так, как ему нравится…
— Так вот где это медвежье логово! — сказал басом Юргайтис, здороваясь с хозяевами. — Любопытно, любопытно! А меня, знаешь ли, земля совсем не тянет… Извольте принять, мадам, — и он протянул Марте большую коробку конфет.
Приехал полковник Далба-Далбайтис с женой и сыном, тоже старые друзья Пятраса. Наконец, во дворе остановился элегантный лимузин, и из него вышли самые почетные гости — министр, его жена и племянник Стасис Вирпша, недавно вернувшийся из-за границы. Министр был уже пожилой человек, с животиком, лысеющей макушкой и короткими, кривыми ножками. Когда-то он был провинциальным врачом и, обладая даром предчувствия, откуда подует ветер, долгое время при разных властях занимал неплохие места; разочаровался в нескольких партиях, наконец решил, что лучшая партия — таутининки[9]; тут он был приглашен в президентуру и, хотя, как он любил повторять, против воли, все-таки взялся управлять министерством.
Он был в смокинге и полосатых брюках, а на его круглой плешивой голове сидел новый котелок. Весь он был кругленький, жирный, мягкий. Жена министра, тоже врач, была костлявая женщина в очках на крупном, мясистом носу, с большими руками и ногами, на целую голову выше мужа. Когда муж стал министром, она не отказалась от профессии и вела небольшую клинику детских болезней. В сущности, она была неплохой женщиной, к детям привязывалась очень быстро и по-матерински, хотя сама иметь их не могла.
Племяннику министра Стасису Вирпше было лет тридцать. Он еще не успел потолстеть, был стройным и привлекательным. «Настоящий герой романа», — сразу подумала Марта. Она уже слышала о Стасисе Вирпше, но ей все не доводилось с ним встретиться. На нем был светлый новый костюм, который очень ему шел, — по покрою было видно, что это работа не местных мастеров. Зачесанные кверху черные волосы блестели, и, когда его бледное лицо склонилось к руке Марты, она почувствовала запах хороших заграничных духов. Стасис Вирпша выглядел несколько старше своих лет, а вертикальные морщины над переносицей могли говорить как о его серьезности, так и о деланной задумчивости, и от этого он становился еще интереснее.
Обедать было еще рано, и гости разбрелись по саду. Госпожа министерша быстро подружилась с женой полковника Далбы-Далбайтиса, полной, добродушной женщиной, гулявшей по саду со своим сыном-гимназистом. Хозяин взял под руку министра и провел его в конец аллеи — показывать новые сорта груш, которые прошлой весной привез из садового хозяйства в Верхней Фреде. Рядом с ними, дымя трубкой, вышагивал полковник Далба-Далбайтис. Юргайтис даже теперь не отходил от своей юной подруги, с опаской посматривая на Вирпшу. Но само собой получилось, что Стасис Вирпша очутился рядом с Мартой. Они шли последними. Осторожно косясь на Марту, он видел ее яркое, полосатое спортивное платье с широким белым воротником; в узком длинном вырезе платья виднелись маленькие крепкие груди. Стасису Вирпше нравились короткие бронзовые волосы Марты, узкие бедра, которые подчеркивало плотно облегающее платье, и вся она была какая-то твердая и упругая. Напрасно Стасис Вирпша относился к литовским женщинам как к скучным провинциалкам — сразу было видно, что жена этого Карейвы прямо-таки восхитительная женщина, если не сказать большего. Она шагала рядом с ним, смело и устойчиво ставя упругие, красивые ноги, и как-то немного искоса смотрела на него плутовскими, то серьезными, то насмешливыми карими глазами.
— Вы, наверное, скучаете в наших краях? — сказала Марта и посмотрела ему прямо в глаза.
— Нет, я только два месяца как вернулся, — Стасис Вирпша ответил, как ему показалось, сердечно. — И знаете, я нахожу, что у нас весьма интересно, мы живем в довольно любопытное время.
— Что вы говорите… — не поняла его Марта. — Такая провинция… Вот в прошлом году я была месяц с мужем в Берлине…
— Вы были в Берлине? — удивился он.
— А что ж тут такого? — ответила она. — Муж поехал туда по делам и взял меня с собой. Но я почти не знаю заграницы… Вы бывали в Париже?
— Конечно, мадам. Я жил там восемь месяцев.
— А в Италии?
— Из Италии я и вернулся.
— О! — воскликнула Марта с удивлением и восхищением и умолкла.
Стасис Вирпша взглянул на Марту, и ей показалось, что его взгляд был долгим и горячим, полным непонятного беспокойства. Марта загадочно улыбнулась, но, против ожидания Вирпши, не покраснела.
— Красиво у вас, — сказал племянник министра. Как будто и не было того взгляда, он смотрел на изгиб прохладного ручья за деревьями. — Летом здесь не хуже, чем на курорте.
— Да, я люблю пожить здесь летом недельку или дней десять. Скука каждого отсюда выгонит. Вы знаете, здесь совершенно не с кем встретиться, поговорить, провести время. А муж вечно занят… Все никак не можем оборудовать теннисный корт…
В словах Марты Стасис Вирпша почувствовал легкий вызов и сказал:
— Скука — это хуже всего. А в вашем возрасте, мадам, это совершенно недопустимо. Когда молодая, красивая женщина говорит, что ей скучно, мне всегда хочется предложить ей свою дружбу…
— И вашу дружбу, несомненно, каждая принимает?
Стасис Вирпша спохватился, что выразился не совсем дипломатично, и, стараясь исправить нежелательное впечатление, прибавил:
— Но, к сожалению, это случается так редко.
— Я бы не поверила.
— Что ж, как хотите…
Гости довольно долго осматривали новую часть сада, засаженную самим Карейвой, потом уселись в шалаше. Министр продолжал разговор с Пятрасом.
— Да, да, детки, — министр любил слово «детки», так он величал не только своих сотрудников в министерстве, но и каждого знакомого ниже его чином. Это слово не только не оскорбляло собеседника, но, наоборот, придавало беседе мягкость и интимность. — Что ни говори, детки, мы, как уже не раз отмечал его превосходительство президент республики, страна сельского хозяйства, потому нас так сильно и влечет к земле. Я искренне приветствую, господин Карейва, что вы купили это поместье. Времена беспокойные, и чем крепче прижмешься к земле, как тот полевой жучок, тем безопаснее будешь себя чувствовать в бурю и ветер, — закончил он несколько поэтично, потому что в юности готовил к печати сборник стихов и до сих пор, хотя давно забросил творчество, в глубине души считал себя поэтом.
— Немало забот с этой землей, — вздохнул Пятрас.
— Разумеется, немало. Но скажите: в какой области нет этих забот? А может, вы, детки, думаете, что наши отцы жили на земле беззаботно? Они жили нелегко, но только очень-очень редко уходили от матери-земли, они не уезжали за счастьем в другие страны, не уходили в города заниматься ремеслом или на фабрики. Основная масса всегда оставалась кротами, роющими землю. Они и есть основа нашей нации, они дали нам «Аушру»[10] и завоевали независимость. Это пример для нас, детки… Наше поколение интеллигенции оторвалось от земли, ушло в города делать свое дело, но я радуюсь каждому нашему интеллигенту, который снова пускает корни в мать-землицу. Откровенно говоря, я тоже подумываю о покупке хозяйства.
— Господин министр, — сказал директор Юргайтис, — это правда, что вы купили дом у адвоката Валинчюса на горе Витаутаса?
— Правда, детки, святая правда. Трудно без своего дома. «Дом хоть под листком, да свой», — как говорится в пословице. И самому неудобно по чужим углам слоняться, и моя жена, знаете, никак не хочет отказаться от своей профессии, ей тоже нужен дома кабинет… Все нужно человеку, пока жив. Теперь у меня свой домик, гараж, но спрашиваю: освобождает ли это меня от обязанности пустить корни в землицу, как это делали мои отцы и деды? Только не все так думают, к сожалению. Вот мой племянник…
— Что касается меня, дядя, — сказал тот небрежно, — можете поступать, как хотите. Не мое дело давать кому-либо указания. Но и мы не большие любители советов…
— Естественно… Наше молодое поколение считает, что оно хитрее нас. Оно идет своим путем.
— Я только думаю, — продолжал Стасис Вирпша, — что теперь, когда дело идет о создании новой Европы, наша задача — и это особенно касается наших руководящих людей — смотреть шире. Мы должны заботиться не только о своих личных интересах, а стараться уловить направление нового движения и не отставать от него, чтобы при дележе и мы могли предъявить свои претензии…
Министр ничего не ответил, только как-то виновато улыбнулся, потом, вынув из кармана платок, отер пот со лба и подумал: «Ах ты, умник! А вот не взял бы тебя на поруки из тюрьмы, когда посадили за растрату денег в радиофоне, как бы ты тогда умничал? Даже стипендию для поездки за границу я сам, собственными руками, тебе выхлопотал!»