Слова Стасиса Вирпши прозвучали непривычно и для других. Юргайтис, который сидел за столиком, подперев подбородок ладонью, беспокойно заерзал на месте и даже подумал: «Революционер», а полковнику Далба-Далбайтису стало как-то неловко. Все снова повернулись к Вирпше, как будто ожидая объяснений.
— Господин Вирпша так интересно говорит! — вдруг сказала студентка и тонко засмеялась: — Хи-хи-хи…
— Мне, господин Вирпша, не совсем ясна ваша мысль, — сказал полковник Далба-Далбайтис. — Было бы любопытно, если бы вы основательнее изложили свои рассуждения.
— Не знаю, чего тут не понимать, — улыбнувшись, ответил Стасис Вирпша. — Всем нам, господа, известно, что теперь происходит на нашем континенте. Есть нации, которые стремительно идут к переустройству Европы. Это — Германия и Италия. Они ясно видят цель, поставленную самой историей, — господство над миром. С другой стороны стоят гнилые западные демократии и большевизм как враги на их великом пути. И тоталитарные государства на деле доказывают, чего стоят эти враги, — они разбивают их одного за другим. Я не знаю, что думает наше правительство, но мне кажется, настало время ясно и недвусмысленно включиться в орбиту этих стран, которые несут миру культуру и… и…
— Существуют разные мнения, детки, — сказал министр осторожно, как бы стараясь смягчить беспрекословный тон своего родственника. — А мне Литва, скажу откровенно, все еще кажется счастливым островком, стоящим в стороне от всех ветров мира. Так сказать, мы вам не мешаем, и вы нам не мешайте… Bella gerant alii[11].
Слова министра, сказанные очень миролюбиво, всех как будто успокоили, но племянник министра вдруг расхохотался, и всем, кроме Марты, это показалось не особенно вежливым.
— Островок! — смеялся Вирпша. — Островок! Литва — между Востоком и Западом… Простите, дядя, некоторую дерзость, но меня ваша наивность удивляет. Нам нужно идти с тем, кто шагает вперед смело и решительно, если мы не хотим утонуть в море большевизма. Расизм? Ну конечно, я знаю, что́ делают в Германии с евреями! Я знаю, что современные немцы не очень уважают маленькие нации. Нужно смело смотреть правде в глаза. Я допускаю, что нашей нации, может быть, даже придется раствориться в массе немцев, влить, так сказать, здоровую арийскую кровь в жилы нации с древней культурой. Может быть, это звучит парадоксом, но это, по-моему, совершенно реальная возможность, и нечего ее пугаться.
— Но ты забыл о крестоносцах, — как будто напуганный словами родственника, сказал министр. — Детки, ведь со времен «Аушры»…
— Ну, дядя, это разные эпохи. Наконец, возможно, было бы и лучше, если бы в прошлом наши праотцы не сопротивлялись крестоносцам, а вместе с ними громили славян. Они не сохранили бы свой язык, быть может, сегодня не назывались бы литовцами, но зато у них были бы высокая культура и все достижения техники. Кроме всего прочего, я обещал для «Вайраса»[12] статью на эту тему…
— А вы знаете, господин министр, в словах господина Вирпши есть логика, — сказал Юргайтис, — есть логика… Что с того, что мы говорим, если верить лингвистам, на древнейшем европейском языке, что с того, что мы пролили массу крови в древности? Сегодня по своей культуре мы все еще не можем догнать Европу…
— Я откровенно выскажу свое мнение, — сказал Пятрас, до сих пор терпеливо слушавший других. — Я родился литовцем и хочу им остаться. Это мое желание и мое право. Другое дело, если мне больше нравятся немцы со своей культурой, чем русские со своим большевизмом. Я хочу… Я хочу, чтобы у меня были своя контора и свое хозяйство. Я хочу…
— Я вас вполне понимаю, — вмешался Юргайтис. — Вы выразили и мое мнение. Возможно, буду жесток, но скажу, что немцы, оккупировав нас, если только мы будем вести себя достойно, то есть я хочу сказать — лояльно, оставят нам то, что у нас есть, а это главное.
— Ну да, — пробормотал Пятрас, все-таки чувствуя, что его мысль, доведенная до конца, приобрела слишком уж циничный оттенок.
— Вот видите, — сказал Стасис Вирпша. — Какая же разница? Мы понимаем друг друга, только к тем же выводам приходим разными путями.
Марта увидела на лице мужа неприятное выражение и, поняв, что разговор может приобрести нежелательный для всех характер, встала, взяла под руку жену министра и сказала смеясь:
— Прошу вас, дорогие гости… Все уже, наверное, проголодались… Терпеть не могу политики…
Те, кто уже успел побывать в Скардупяйском поместье, оценили вкус Марты, выбравшей для званого обеда большой зал, а не тесную столовую. Марта сумела хорошо расставить мебель, устроить уютные уголки. Стол она поставила не посередине комнаты, а сбоку, под окнами. Свет, через окна и двери льющийся с террасы, пестрыми пятнами ложился на ковер, отражался в хрустале и вазах.
Гости сели за стол. Министра Марта посадила рядом с собой, а по другую руку, как будто случайно, очутился его племянник. Напротив Марты сидел полковник Далба-Далбайтис, любитель выпить. При виде бутылок и графинов его глаза весело загорелись и на мрачном лбу разгладились морщины. Он потер руки и сказал как будто про себя:
— Ну и хозяйка! Здесь мы как у бога за печкой.
И он поднял тост за здоровье хозяйки дома. После почина, сделанного полковником, тосты пошли один за другим. Пили за здоровье министра, в честь Пятраса, за здоровье дам, за будущее Литвы, а Стасис Вирпша даже поднял тост за новую Европу. Марта старалась угождать своим соседям — министру и его племяннику, а Пятрас хозяйским глазом следил, чтобы на столе не иссякали напитки. За столом прислуживала горничная, которую несколько дней назад привезли из Каунаса.
Пятрас сегодня выпил больше, чем следовало, хотя и понимал, что это не подобает хозяину. Желание забыться было сильнее его. Теперь он сидел, откинувшись на стуле, курил и в папиросном дыму видел раскрасневшееся лицо Марты, ее белые зубы, глаза, блестевшие всякий раз, когда она смотрела на Стасиса Вирпшу. Вирпша сидел, наклонившись к ней, почти прижав губы к ее уху и, наверное, рассказывал что-то очень смешное, потому что Марта беспрерывно смеялась, закинув голову. Внезапно Марта показалась Пятрасу очень вульгарной, как кабацкая девка, и он подумал, что Вирпша не стесняясь рассказывает ей сальные анекдоты. Он окинул взглядом гостей и заметил, что все громко говорят, смеются и никто как будто не замечает недвусмысленного смеха Марты. «Самка, — зло подумал он. — Какие мизерные у нее требования!»
Полковник Далба-Далбайтис рассказывал анекдот, и Антанас Юргайтис, а также и его подруга долго хихикали. Вирпша говорил Марте об европейских столицах, и она серьезно его слушала. Потом он вкрадчиво спросил:
— Где же вы все-таки думаете провести это лето?
— Наверное, в Паланге. Только я там буду одна, и мне будет так скучно… А вы?
— Если не будете иметь ничего против, — сказал ее собеседник, пытаясь прижаться к ней коленом под столом, — я буду недалеко от вас…
— Вы свободный человек, — засмеялась Марта, — я не могу запретить вам быть там, где вам нравится.
И они, чокнувшись, выпили.
Полковник Далба-Далбайтис рассказывал об охоте, его жена мутными от выпитого вина глазами с упреком смотрела на Марту и племянника министра, которые, как ей казалось, слишком уж спелись, — того и гляди, начнется роман. А сын Далбайтене, гимназист, сидя рядом с матерью, украдкой от других гостей ел конфету за конфетой — еще перед обедом он набил ими карманы. Министерша, крупная, костлявая и серьезная, рассказывала Пятрасу Карейве о своих несчастных крошках, которых постоянно мучают скарлатина, корь, коклюш и другие болезни. Кроме своих непосредственных обязанностей, она еще была председательницей одного филантропического общества, заботящегося о сиротах, подкидышах и вообще бедных детях.
— Господин Карейва, если вы когда-нибудь будете проезжать по улице Жемайчю, обязательно загляните в наши детские ясли. Там я поведу вас в изолятор, где мы держим дефективных малышей. Какая это страшная картина, если бы вы знали, сколько нужно самопожертвования! Я не сомневаюсь, господин Карейва, что вид этих несчастных созданий обязательно смягчит ваше сердце…
— Я вас понимаю, мадам, — ответил Карейва. — Будьте добры сказать мне номер текущего счета вашего учреждения.
Пятрас Карейва отметил в своей записной книжке номер, а госпожа министерша была счастлива, завербовав еще одного жертвователя, и подумала, что после обеда надо будет найти случай поговорить с Юргайтисом и полковником.
Обед затянулся. Потяжелевшие гости громко разговаривали и слушали анекдоты осмелевшего полковника Далбы-Далбайтиса (госпожа Далбайтене все время толкала его в бок: в конце концов, рядом сидит малолетний сын). Потом они вышли на террасу и уселись за столиками, куда подали бенедиктин, кофе, мороженое и сладости. Женщины теперь обменивались новостями и сплетнями, а мужчины собирались перекинуться в преферанс. К ним хотела присоединиться и Марта, хотя Вирпша предложил ей пойти к речке. Но тут до террасы донеслось унылое похоронное пение, и все невольно повернулись в ту сторону.
От батрацкой приближалась похоронная процессия. В тишине воскресного полудня раздавался высокий голос ведущего, и нестройное пение звучало то громко и резко, то почти совсем затихало. Пели похоронные песнопения, холодные, пахнущие сырым костелом, восковыми свечами и кладбищем.
— Умер мой батрак, — сказал Пятрас Карейва. — Его и хоронят.
— У, как не люблю похороны и всех этих… — сказала Марта, и в ее глазах мелькнула тень испуга, а губы искривились от отвращения. Вирпша, сидевший рядом с ней, почувствовал, как задрожал ее локоть.
— А мне нравятся похороны, — громко, пьяным голосом сказал полковник Далба-Далбайтис. — Не знаю почему, а с малых лет люблю. Смотрю на покойника и думаю: надо спешить жить — есть, пить и еще раз пить, — а туда всегда успеется. — С этими словами он налил себе бенедиктина.
Марта уже хотела было встать, ей всегда казалось, что похороны предвещают несчастье, но она овладела собой и сидела задумчивая, прикусив губу. Министр с женой и госпожа Далбайтене тоже поднялись, но, увидев, что другие не собираются уходить с террасы, остались на местах.