Все утро Варнялис мучался: он не мог сказать ни слова ближайшему своему другу Винцасу Юргиле и ждал, пока все выйдут на улицу после уроков, — тогда можно будет основательно обсудить это дело.
— Подожди, Винцас, мне нужно тебе кое-что сказать! — закричал Варнялис в дверях гимназии.
А Юргила уставился на него большими, неподвижными глазами, лениво повернул голову и спросил:
— Кино?
— Нет.
— Футбол?
— Нет, я же не играю.
— И правда, ты ведь враг футбола. А я сегодня часика два погоняю мяч с семиклассниками. И боксу меня научить обещали…
Варнялис всегда удивлялся, что его лучшего друга тянет к футболу, боксу, но он честно старался понять и не осуждал его. Юргила был не только футболистом, он любил хорошую книгу, ходил в театр, неплохо играл на гармони. Этот на первый взгляд ленивый парень с неподвижными, большими глазами, бычьей шеей и стальными мускулами был веселым и хорошим другом. С другой стороны, Юргила уважал Варнялиса, приходил время от времени к нему в Жалякальнис полистать книги, и, что еще важнее, их связывала большая и очень опасная тайна.
Варнялис сообразил, что Юргила нарочно заговорил о кино и футболе — сразу поняв, о чем пойдет речь. По улице Канта они свернули к Неману. Когда кругом уже не было товарищей по классу, Андрюс Варнялис посмотрел прямо в глаза товарищу и сказал вдруг побелевшими губами:
— Ты знаешь, что Сакалас арестован?
— Что ты говоришь? — Юргила остановился как вкопанный.
Он знал этого молодого парня со шрамом — тот «работал в партии», они несколько раз встречались с ним в Панямунском лесу. Это был очень серьезный и очень хороший парень. И что еще важнее — с Варнялисом и с ним, Юргилой, он говорил как с равными, хотя был гораздо старше их и на целую голову выше. В условленном месте он несколько раз оставлял литературу, а после этого Юргила видел его на Лайсвес-аллее, но он прошел, тихо посвистывая, притворяясь, что не только не знает Юргилы, но и видеть его не видел. И как хорошо, что Юргила тогда по рассеянности не заговорил с Сакаласом, — такое поведение недопустимо в конспиративной работе. И теперь Сакалас арестован! В Шанчяй, кажется, тоже были большие аресты. Юргиле стало жаль этого замечательного парня и даже немножко страшновато. Ему показалось, что на улице могут заметить, как взволнованы они с Варнялисом, и он еще больше помрачнел. Варнялису тоже было не по себе. Они осторожно огляделись и спустились к Неману.
— Я хотел предупредить, — сказал Варнялис, — если у тебя осталась литература, приведи в порядок. Сакалас — опытный человек, он, конечно, не скажет ни слова, но надо помнить, что в городе очень много арестов… Охранка прямо-таки взбесилась после того, как у нас в Литве появились советские гарнизоны. Сегодня утром в магазине — знаешь, прямо под нашим двором, когда спускаешься с горы, — говорили, что был обыск у Витартаса, у портного, что живет там у них в мезонине.
Юргила вспомнил, что дома, в хлеву, за балкой лежит целая пачка нового номера газеты. Потом там находились и самые любимые его книги — их тоже приходилось прятать: «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида и другие. А может, их кто-нибудь уже нашел? Ведь газеты и книги там лежат целых четыре дня. Господи! Он даже не проверил, на месте ли они. Правда, за газетами к нему должны были прислать парня из Панямуне, были установлены пароль, время и место встречи — все как полагается, строго по правилам конспирации. Да, сегодня суббота, он придет в понедельник, и, вспомнив это, Юргила даже вспотел. Поначалу работа в комсомоле казалась Юргиле только занимательной — она была связана с тайнами. Об опасности он так до сих пор и не подумал. И вот неожиданно он понял, что держать язык за зубами недостаточно, что эта работа требует постоянной бдительности.
— Ладно, Андрюс, — серьезно сказал Винцас Юргила. — Я не влипну… — Он хотел добавить: «и из-за меня никто не влипнет», но почему-то сдержался. — А что касается футбола и бокса…
— Ну, ты и загнул, Винцас! Знаешь… Знаешь, я иногда даже завидую, что ты такой сильный, спортсмен. Время беспокойное, тут сила, выносливость очень могут пригодиться…
— Думаешь, война? — серьезно спросил Юргила.
— Мало ли что… Фашизм, брат, не шутит.
Оба мальчика ходили по берегу Немана и говорили серьезные, совсем не детские слова. Андрюсу было жарко в тесном пиджачке. Одноклассники побогаче смеялись над ним: «Зимой начнешь в трусах бегать!», как будто этот пиджачок и штаны с заплатами он носил ради собственного удовольствия.
— Ну, хорошо, — сказал Варнялис, — дело, брат, ясное. Я возвращаюсь обратно, а ты лучше иди вон там, по берегу. Если кто будет спрашивать, интересоваться, скажешь, что торговал у меня кролика. Очень просто. Скажи, тебе хочется получить маленького пушистого кролика?
— Андрюкас, милый… — зашептал Юргила, крепко пожимая руку друга. — А я тебе скворечник принесу. Все равно он без скворцов. Кошек у нас полным-полно, вот они и боятся. Весной ты повесишь его на березе…
Наконец Андрюс Варнялис по узким улицам старых кварталов направился домой, а дом был не близко. Винцас Юргила пошел по берегу — ему нужно было дойти до Нижней Фреды.
Андрюс Варнялис, не оглядываясь по сторонам, не останавливаясь у витрин небольших книжных магазинов, спешил домой. Он жил на Жалякальнисе, над высоким берегом Нерис, в небольшом деревянном домишке, который его отчим снимал у хозяина, построившего неподалеку новый, большой дом и разбившего сад. Их жилище, по правде говоря, очень мало походило на жилой дом, — это было покосившееся, деревянное, старое строение с малюсенькими окнами, сенями и одной комнатой, где стояла и плита. Мать Варнялиса, веснушчатая, кареглазая женщина с бесцветными волосами, часто уходила из дому стирать белье у чиновников Жалякальниса, а дома вечно жаловалась на свое горе.
— Упаси боже от пьяницы мужа, — говорила она. — Он у меня все здоровье высосет, последний цент через глотку пропускает.
Андрюс раза два осмелился сказать матери:
— А ты бы, мама, развелась с ним, что ли.
Но мать испуганно отвечала:
— Побойся бога, сынок! У алтаря венчаны. Потом — что ни говори, мужчина в доме…
И, усевшись на деревянный, на вколоченных в пол ножках стул, мать изъеденной мылом рукой утирала покрасневшие глаза.
Сын жалел мать, носил ей воду, колол дрова, ходил к реке за хворостом. Если матери не было дома, он сам топил плиту, грел оставшийся с утра борщ и, проголодавшись, жадно ел. Мальчик рос, и отчим, увидев, как он ест, ругался:
— Куда только лезет, черт, никак не пойму! Молод, чтоб столько жрать! Дали бы — теленка съел.
Андрюса оскорбляли такие разговоры, ему хотелось вскочить из-за стола, швырнуть ложку, спорить и кричать, но он сдерживал себя и, стиснув зубы, принимался считать до десяти, двадцати, пятидесяти — пока не умолкнет отчим.
Андрюс старался понять отчима. Он знал, что Стяпонас Бричка давно уже прожил лошадь и пролетку, которые его кормили три года назад, когда он женился на матери. Теперь он изредка подрабатывал на каком-то строительстве, получал гроши и пил, наверное с тоски. Он так и говорил: «Пью с тоски, господа… Был бы побогаче, зачем мне пить? Накопил бы денег и купил дом. А теперь хоть сто лет копи — как были нищие, так и останемся».
Сегодня Андрюс никого не застал дома. Мать еще не вернулась с работы, а отчим не являлся уже второй день. Андрюс дал травы кроликам, взглянул на березу, где будущей весной он обязательно повесит скворечник, снова привел в порядок книги на своей полке, аккуратно смахнул тряпочкой пыль с «Войны и мира», затопил плиту и разогрел в чугунке еду. Потом вытащил из шкафчика глиняную миску, налил супу, отломил горбушку черствого хлеба и стал быстро и жадно есть. Потом вышел во двор и, прищурив один глаз, огляделся, как бы стараясь вспомнить что-то очень важное.
Андрюс несколько раз обошел дом, спокойно, словно от нечего делать, а в действительности посматривая, нет ли посторонних. Никого. Внизу, на реке, раздавались крики сплавщиков, за домом на откосе стояла, опустив от жары голову, корова соседа Скебярды. Во дворе Юозапавичюса какая-то женщина колола дрова. Андрюс открыл дверь крошечного сарайчика, похожего на собачью конуру, согнувшись вошел туда, подождал, прислушиваясь, нет ли чего подозрительного. Убедившись, что все в порядке, взял вилы, разворотил стружку и вытащил запылившийся, обернутый в бересту пакет. Пакет был продолговатый, плоский и легкий. Андрюс сунул его за пазуху и, выбравшись из сарая, снова осмотрелся. Закрыв дверь, быстро спустился с пригорка, исчез в кустарнике на откосе, потом сбежал вниз, к реке Нерис, и отправился дальше, за город.
Встреча была условлена в трех километрах от города, у реки, недалеко от Клябонишкского леса. Парень, с которым Андрюсу надо было встретиться, как ему говорили, был рослый, темноволосый. Он будет сидеть на берегу Нерис у расщепленной грозой сосны, закинув удочку в воду, и на слова: «Здравствуй, угорь», должен ответить: «Живи на здоровье». Андрюс по солнцу определил, что вышел из дому слишком рано, поэтому он прошел немножко вниз по реке, лег за кустами на живот, вытащил из кармана газету «Летувос жиниос» и начал читать самые интересные места.
Неподалеку женщина в красной юбке стирала в реке белье, крестьянский парень поил коней. Со всех сторон Андрюса окружала зелень, ароматная, прохладная, и, лежа на сухой земле, он с удовольствием слушал серебристые трели жаворонка в поднебесье, голоса невидимых птиц у реки, смотрел на пестрый луг, на волнующиеся под ветром рожь и овес.
Андрюс сегодня еще не читал газет, поэтому он пробежал вначале сообщения о сражениях во Франции, о том, что линия Мажино прорвана, что немцы нападают на Англию. Газета строила догадки, что будет делать Турция, когда Италия вступит в войну. На другой странице Андрюс Варнялис Нашел довольно много сообщений из Каунаса. Некоторые показались ему интересными.
«Генерал Нагюс, — писала газета, — некоторое время назад выписался из больницы и приступил к исполнению своих обязанностей. Нога ген. Нагюса здорова, но болезнь измучила».