Вирпша подошел к столу, отпил минеральной воды — за работой он пил только минеральную воду, — сел и записал:
«Происходящие в Европе события диктуют Литве единственный выход: в области внутренней политики — обуздать оппозицию, точнее говоря, вообще ее ликвидировать, как это уже сделано в Германии и Италии, а в области иностранных дел недвусмысленно договориться с рейхом до пакта взаимопомощи включительно, а в случае чего, — Вирпша некоторое время думал, как лучше сформулировать свою мысль, — а в случае чего — до федеративных связей с Германией. Это бы нам дало гарантию… дало бы гарантию участия в тотальной борьбе за новую Европу, и после окончательной победы при помощи рейха мы вернули бы те исторические литовские земли, которые уже давно лежат за нашими рубежами. Не наивно, а прямо-таки преступно думать, — писал он, — что Литва — это «счастливый островок», который минуют бури, потрясающие Европу. Мы будем с теми, у кого крепкие нервы и чьи самолеты теперь громят плутократический Запад, а завтра могут повернуть и в противоположную сторону».
«А напечатают? — задумался Вирпша. — Ведь здесь у всех поджилки трясутся. Долго, наверное, придется грызться с редактором, но я его заставлю, да, заставлю напечатать эту статью без сокращений и переработок! Говоря откровенно, это моя декларация теперь, когда я намерен занять важный пост…»
Вирпша вернулся в Литву с определенной целью — занять место не ниже министра. Немало крепких плеч поддерживали его. Когда его посылали на учебу за границу. Уже тогда кое-кто дал ему понять, что его ждут большие и ответственные обязанности. Сам президент, как ему передавали, считал его очень способным юношей, которого ждет большое будущее. Теперь, вернувшись в Каунас, он присматривался, делал нужные визиты, заручался помощью влиятельных лиц, встречался у дяди с высшими чиновниками. Он вернулся со своими идеями. Пример рейха и Италии восхищал его. Не напрасно несколько последних лет он изучал доктрину фашизма, не спал ночей, раздумывая о будущем Литвы (говоря откровенно, спал он очень хорошо, а если и думал, то не столько о будущем Литвы, сколько о вине, женщинах и карьере).
«У нас было и есть немало людей, особенно среди интеллигенции, — писал будущий государственный муж, — которые вечно проявляют недовольство, мутят общественное мнение и отравляют общество. Практика тоталитарных государств доказывает, что лучшее место для оппозиции — в концентрационном лагере. Там эту болезнь излечивают радикальными средствами, и эти средства дают не только удовлетворительный, но прямо-таки замечательный результат. Мне бы не хотелось, чтобы читатели сочли меня оригиналом, если и в Литве я предложу применить эти же методы. Боязно с непривычки? Почему же? Начало у нас уже сделано. Один-другой концлагерь уже есть. Можно привыкнуть ко всему, если это нужно для интересов государства и нации…»
Вирпша уже вторую неделю писал статью. На столе перед ним лежали «Майн кампф», «Миф XX века», «Доктрина фашизма», а также сочинения Сметоны, которые он презирал в душе, но процитировать кое-что из них его заставляли тактические соображения: ведь его статью, несомненно, будут читать и в президентуре! Очень возможно, что поднимется буря, — да, можно себе представить, настоящая суматоха поднимется среди оппозиции, не все, конечно, будут довольны и в правящих кругах, но тем лучше! Считались ли с оппозицией Муссолини, Гитлер, когда они шли к власти? Они безжалостно растоптали оппозицию и выбросили вон, как ненужную тряпку. Если хочешь, чтобы слушались, тебя должны бояться! И Вирпша чувствовал, что пост министра для него маловат, слишком узкое поле деятельности. Придется разогнать этих современных «вонючек», как их метко назвал один единомышленник Стасиса, а на их места посадить молодых, энергичных людей. Он встречался с этими энергичными людьми. Они сплачивались вокруг Вирпши. Это напористые парни, которые решились, если придется, просто вырезать евреев, коммунистов и немалую часть гнилых либералов, чтобы только установить подходящий порядок. Некоторые из них теперь ходят еще в корпорантских шапочках, но скоро они могут сменить их на министерские цилиндры и котелки директоров департаментов. И тогда мы торжественным маршем двинемся вперед…
Вирпша не особенно четко представлял себе тот путь, которым можно будет прийти к власти. Сметону, несомненно, придется сохранить для вывески, как Муссолини оставил короля, но многие из тех, кто сейчас окружает президента, должны будут сойти с арены. Литва нуждается в сильной руке, которая повернула бы руль по руслу истории. Этого требуют традиции ее многовековой Западной культуры, этого требуют наши интересы… Кое-что в свое время пытался сделать в этом направлении Вольдемарас, но совершенно очевидно, что новая политика по своей строгости, непримиримости должна далеко обогнать Вольдемараса. Фашизм уже создал свою практику, и теперь у него есть чему поучиться.
Кончив курить, Вирпша вскочил — он вспомнил, что вечером должен встретиться с Мартой. Которая это встреча после их знакомства в Скардупяйском поместье? Да, они видятся не так уж редко. Ну что же, если есть обоюдное желание, не стоит себя сдерживать и в такое трудное время отказываться от маленьких удовольствий.
На этот раз они встретились на улице; со стороны можно было подумать, что это случайная встреча — просто вечером после жаркого дня она вышла немного погулять. Муж, как она говорила, уехал по делам в Вильнюс. Вначале они гуляли по темнеющим улицам и переулкам. Пахло липовым цветом, еще не остывшим асфальтом, свежими булочками. Потом они поднялись на гору Витаутаса и любовались огнями города, уходящими далеко, до Вилиямполе и еще дальше, огней было много, казалось, что Каунас — большой город.
Марта шагала рядом своей энергичной, упругой походкой, гордая и манящая, веселая и шаловливая. В этот вечер она была особенно привлекательна. Узкая коричневая юбочка, снежно-белая блузка, наброшенный на плечи коричневый жакет очень молодили ее — она казалась почти девочкой. Они долго сидели в павильоне парка, пили оранжад, она тянула напиток через тонкую соломинку, ее глаза блестели все так же загадочно и шаловливо. Марта совсем не скрывала, что он ей нравится. Потом они спустились с горы, Марта проводила его до гостиницы, и Стасис предложил ей зайти к нему. Он ждал, что она все-таки обидится. Но Марта как будто этого и ждала. Она только выразила сомнение: может быть, слишком поздно? Но он смело обнял ее за талию, и, поднявшись по устланной ковром лестнице, они вошли в его номер. А после того, как они выкурили несколько сигарет, выпили и поговорили о пустяках, она отдалась ему без особой борьбы. Вирпша был удивлен легкой победой и той страстью, которой он даже не подозревал в этой женщине. И когда она, все еще глубоко и часто дыша, крепко прижимаясь, лежала рядом, он думал о непостоянстве жизни, дружбы, верности, и ему никак не приходило в голову, что он сделал что-то плохое, вмешался в чужую семью, может быть даже разрушает ее, пользуясь женской слабостью. Марта была рядом, и Стасис Вирпша чувствовал легкое равнодушие, а она все еще шептала слова любви и, полузакрыв глаза, искала губами его губы.
— А потом, любимый, мы будем в Паланге, — шептала она. — Мы будем гулять среди сосен, загорать, плескаться в море. Я люблю высокие, крутые волны! И жаркий песок, и солнце, и когда ты целуешь…
Стасис Вирпша слушал слова Марты и уже подумывал, что, может быть, напрасно затеял роман с этой женщиной — она еще, чего доброго, начнет его преследовать, будет его компрометировать, неприятностей наделает.
— Ведь ты меня не забудешь, любимый? — словно отгадав его мысли, зашептала Марта. — Правда? Ты ведь всегда будешь мой? Я буду очень хорошая, я пойду за тобой на край света.
Стасис Вирпша привык к таким словам, и они его мало трогали. «Неужели она серьезно думает, что я могу отказаться от всего, чем живу и к чему стремлюсь, и, как герой старомодного романа, пойду за ней «на край света»? Какая глупость!»
И все-таки Марта ему чем-то нравилась. Во-первых, она очень красивая. Кроме того, как видно, женщина без предрассудков, без капризов, без всяких этих лишних мыслей, — с Мартой ему легко, а в таких отношениях это важнее всего. И он ответил искренне:
— Я очень, очень люблю тебя, Марта. Я никогда еще не встречал такой замечательной женщины…
Потом они поднялись и, обнявшись, прижимаясь друг к другу, смотрели из открытой двери балкона на улицу. Моросил теплый дождь, в свете фонарей у входа в гостиницу на тротуаре блестели лужи — как будто разлили керосин. Пахло сыростью, прохладой, на Лайсвес-аллее сигналил автомобиль.
Марта начала собираться домой, и Стасис предложил ее проводить. Но она зашептала:
— Нет, нет, я пойду одна… Знаешь, еще кто-нибудь заметит… Так будет лучше.
Когда она наконец спустилась по лестнице и побежала домой, Стасис снова подумал: «Как с ней легко, — действительно современная женщина! Отвык я от Каунаса… Не думал, что здесь есть такие».
Накинув халат, он вышел на балкон и, прислушиваясь к шепоту влажной листвы, глубоко втягивал прохладный ночной воздух. Снова стал думать о своей статье.
«Да, конечно, без скандала не обойдется. Не может такая статья пройти незамеченной. Ведь я поднимаю наболевшие вопросы, говорю о руководстве нации и ее политической ориентировке. Я пишу откровенно и смело, как настоящий фашист. Надоел, оскомину набил этот гнилой либерализм! Теперь все им заразились, не только оппозиция. Время действовать, время готовиться, сплачивать вокруг себя те силы, которые, как волна, должны поднять на поверхность самых смелых, самых наглых. Да, я не боюсь этого слова. Кто хочет взять власть в свои руки и удержать ее, тот должен быть безжалостен, даже жесток».
Он снова подумал о Марте и удивился, что она все не выходит из головы. Нет, что ни говори, она все-таки замечательная женщина. Кажется, она произвела на него более глубокое впечатление, и ему хочется снова встретиться с ней. Она — немецкого происхождения, видно по всему. Это тоже кое-что значит.