— Но что же будет, Ирена? Как вы думаете?
— Что я думаю? — Ирена остановилась посередине комнаты и, закурив потухшую сигарету, снова глухо закашляла. — Я думаю, Эляна, Советский Союз — единственная страна, которую не в силах разгромить даже Германия даже вся Европа, Это страна молодая, но очень могучая. Там товарищами называют друг друга не только люди, но и нации, расы. Впервые в мировой истории, понимаете? И этим они сильны. И нет у них ни угнетателей, ни угнетенных. Вот в чем их сила.
— Какая вы счастливая! — сказала Эляна.
«Да, наверное, только глазами она напоминает Каролиса», — вдруг подумала Ирена и почувствовала, какой близкой становится ей эта девочка. Ирена вспомнила, как встретилась с Каролисом в университете, потом — тайком, за городом, в лесу у Лампеджяй; она вспомнила, какой он высокий, худой, какие нежные у него черты лица и вдохновенные глаза, какой он застенчивый, как быстро краснеет, — и сама словно помолодела. «Говорить Эляне или нет?» — подумала она и вдруг сказала не то, что хотела:
— Эляна, я хотела вам сказать… у вас глаза совсем как у Каролиса…
— Да, да, мне и самой так кажется…
— С Каролисом я встречалась часто, сразу после Испании, — рассказывала Ирена. — Тогда он еще был на воле. Мы много разговаривали, очень подружились. Он мне много рассказывал о вас, Элянуте, и о вашем отце…
Только теперь Эляна поняла, почему брат так хотел, чтобы они познакомились и, возможно, даже подружились. Не говоря ни слова, Эляна бросилась к Ирене и поцеловала ее. И обе женщины сразу почувствовали себя страшно близкими. Ирена ведь знала и Эдвардаса. Их как будто объединила тайна, известная только им.
— Я буду к вам заходить, Элянуте… если позволите… Теперь мы с вами знакомы…
— Не только знакомы… Ирена. Мне кажется, что я вас очень, очень полюбила, — ответила Эляна.
Ирена повернула к ней свое нежное, умное лицо и сказала:
— Я так и думала, что мы подружимся. И я все больше верю, что скоро мы их увидим уже на воле.
— Какая будет радость! — воскликнула Эляна. — И отец…
Когда Ирена ушла, Эляна еще долго, подперев голову руками, сидела в своей комнате у полуоткрытого окна и смотрела, как медленно загораются внизу огни Каунаса. Почему-то ей стало очень тоскливо, и она заплакала. С ней так давно не говорили по-дружески. Теперь, после прихода Ирены, она уже не так одинока. Эляна вспомнила такой же теплый воскресный вечер и палубу парохода — она возвращалась домой вместе с Эдвардасом. Это было два года назад. Ей мерещилась тишина темнеющих берегов Немана, первые звезды над пароходной трубой, сонный плач незнакомых детей. Эдвардас держал ее руку в своей теплой, большой ладони, и она вспомнила его слова: «По звездам в древности угадывали будущее. А я вот глазею на них и ни черта не понимаю. Интересно было бы знать, где мы будем, Эляна, хотя бы через два года…»
«Два года… Я сижу за столом и плачу, а ты — там. Я не знаю, но почему-то верю, очень твердо верю, что мы скоро увидимся…»
И она еще сильнее расплакалась.
11
Надзиратель открыл дверь камеры и толкнул Пранаса Стримаса вперед:
— Ну, пошел, морда!
Это он сделал тем же привычным и наскучившим движением, которое словно говорило: «Надоели вы мне до мозга костей. И конца вам не видно».
У Стримаса дрожали колени. Он шагнул через порог камеры, но голова закружилась, и он чуть не упал. Теперь он снова чувствовал острую боль в пояснице — его избили в охранке. Под левым глазом был синяк, на память об обыске в батрацкой Скардупяйского поместья… Попав из тюремного коридора в темную камеру, Стримас, как слепой, смотрел и ничего не различал. Под потолком было маленькое зарешеченное окошко. В камере сидело человек десять. Когда Стримас вошел, ни один из них не сказал ни слова — все с любопытством глядели на прибывшего.
Стримас сразу заметил, что здесь все-таки лучше, чем в девятом форту. Там он просидел как будто и недолго, но это была страшная дыра. За стенами разгар лета, а в форту даже в полдень темно, сыро, мокро. Цемент под ногами холодный, и даже в теплые летние ночи все стучали зубами — никак не удавалось заснуть на сыром прогнившем тюфяке. А эти бесконечные допросы! Они прямо-таки кишки выматывали, как говорили политзаключенные. Молоденький следователь то орал как сумасшедший, бил кулаком по столу, топал ногами, то сидел хмурый, в холодном бешенстве посасывая сигарету. Слова хорошего от него не услышишь, все только «подлец», «изменник родины», «выродок», как будто перед ним не простой человек, а отъявленный негодяй, вор и убийца. И эти допросы продолжались днем, ночью, утром, вечером — никто не мог сказать, какое было время суток.
Стримасу нечего было рассказывать следователю. Что он у могилы своего товарища говорил речь, что они пели революционную песню, — это знали все, кто был тогда на кладбище, а литературы в батрацкой не нашли. Кто их организовал? А ему откуда знать, кто их организовал? Кто из батраков состоит в коммунистической партии? А ему откуда знать? Ведь господин следователь сразу сказал, что все ему известно, — чего же время терять!
Ничего не выведав допросами, следователь передавал Стримаса своим ребятам, которые знали, как заставить заключенного говорить. Но он, упрямый человек, знал: «Нет, так вы ничего не добьетесь!» Чем больше бесились следователи и охранники, тем упрямее он становился. Он прекрасно понимал, что каждое неосторожное слово может повредить другим, и на пытках молчал, как земля. Только лежа на горстке прогнившей соломы, весь избитый и измученный, он тихо стонал, стиснув губы, изо рта у него сочилась кровь.
Теперь его перевели в тюрьму. Хуже всего, что Пранас еле на ногах держался. Казалось — сделает еще шаг и упадет, как сноп. Потом — он не знал, что это за люди.
— Что с тобой, отец? Чего так плохо выглядишь? — спросил наконец один из заключенных, и Стримас, подняв голову, увидел человека средних лет, который, как ему показалось, смотрел на него по-дружески, с сочувствием.
— Охранка? — спросил другой, показывая на синяк под глазом, и, не дождавшись ответа, добавил: — Ясно.
Стримас поискал глазами места.
— О, старый знакомый! — вдруг сказал молодой веселый парень со шрамом на лице, поднимаясь со своего места и протягивая Стримасу руку. — Вот уж не думал, что здесь придется встретиться! Ребята, это мой хороший знакомый, товарищ Стримас, батрак из Скардупяйского поместья.
Заключенные еще раз осмотрели Стримаса, а тот в свою очередь исподлобья взглянул на узнавшего его человека. Где он его видел? Где они встречались?.. Ах, боже мой, совсем выпало из головы — ведь это шофер, который приезжал с Карейвой в поместье! Стримас знал, что шофер арестован, но ему и в голову не пришло, что он может его встретить как раз здесь, в этой тюремной камере.
Стримас улыбнулся знакомому и с недоверием огляделся по сторонам, но Гедрюс его успокоил:
— Здесь все свои. Можешь чувствовать себя как дома. Давно арестовали?
— Мне что-то нездоровится… избили меня… Может, разрешите…
— Ну, садись, садись, — арестанты подвинулись, освобождая место на нарах.
Стримасу стало легче. По лицу Гедрюса он понял, что тот говорит правду, здесь только свои люди. И Стримас, с трудом устроившись на нарах, ответил на вопрос шофера:
— Две недели назад арестовали. А сегодня что? Четверг? Ну да, две недели, ночью с понедельника на вторник.
— Так ты не знаешь последних новостей с воли?
— Откуда ж мне знать? Меня прямо из форта привезли. А туда и комар не пролетит.
— Понятно, — сказал Йонас Гедрюс, — понятно.
Глаза Стримаса привыкали к полумраку. Теперь он уже видел и цементные стены, испещренные пятнами сырости, и поднятые к стенам нары, и висящую под потолком запыленную лампочку. Он видел своих новых соседей — людей разных возрастов, в одинаковой тюремной одежде, в таких же, как и у него, деревянных башмаках. Было очень жарко — камеру плохо проветривали.
Вдруг в коридоре загремели шаги. В дверях со скрипом повернулся ключ надзирателя.
— Опять с обыском! — сказал юноша, сидевший рядом со Стримасом. — Ну и идиоты! И чего они здесь ищут?
Дверь камеры отворилась. На пороге стояло несколько надзирателей. Начальник отделения, кривоногий толстяк с серым, опухшим лицом, похожий на набитый ватой мешок, открыл рот и неожиданно тонким-писклявым голосом заорал:
— Стройся! Смирно!
Заключенные не спеша построились. В дверях осталась стража, а в камеру вошли надзиратели. Они с шумом опускали вниз прикрепленные к стенам нары, ворочали и ощупывали тюфяки, поднимали с полки металлические кружки, звенели мисками, заглядывали под лавки.
Два надзирателя быстро, но внимательно, показывая хорошую выучку, произвели личный обыск — ощупывали одежду заключенных, выворачивали карманы. Они требовали расстегнуть ремни штанов, совали руки за штаны и пиджаки, требовали снять носки. Все это продолжалось около часа, и некоторые заключенные устали, тем более что поднялись тучи пыли с тюфяков и набитых соломой подушек и в камере стало еще более душно. Толстый начальник отделения чихал и ругался:
— Сгною в карцере, рыла, вы! Я вас научу порядку, скоты! Порублю вам морды на котлеты!
Люди стояли спокойно. Никто не хотел затевать перебранку с начальником отделения. Все уже давно привыкли к его ругани и придиркам. И все-таки один юноша не выдержал:
— Заткни глотку! Чего раскаркался, как ворон?
Начальник отделения поднял голову. Ему показалось, что он не расслышал. Но слова прозвучали так четко, что даже надзиратели окаменели, услышав такую наглость. Толстяк сделал своими короткими, кривыми ножками несколько шагов, остановился, его одутловатое лицо медленно залилось краской, и он запищал:
— Кто? Кто? Спрашиваю?
— Я, — ответил юноша.
Мутные, белесые глаза толстяка с налитыми кровью белками, мигая, смотрели на заключенного. И казалось, что будь это в его власти, он прикончил бы его на месте и бросил бы труп на съедение собакам.