И Пятрасу, еще минуту назад бодрому и жизнерадостному, вдруг снова показалось, что квартира пуста, пуст и весь Каунас, вся его жизнь. Он разрезал свежую, ароматную булочку, намазал половинки маслом и откусил, но булочка потеряла вкус.
Затрещал телефон. Борхерт просил шефа срочно прибыть в контору. Никогда прежде он не звонил так рано. «Что это значит? — подумал Пятрас, и лоб его покрылся испариной. — Что бы это могло быть? Недоразумение или неприятности? Голос Борхерта звучал непривычно взволнованно, это было заметно даже по телефону. Борхерт говорил как-то быстро и нервно.
Не допив кофе, Пятрас встал из-за стола, спустился вниз — машина уже ждала у двери — и уехал в контору.
Проходя через канцелярию, Пятрас увидел вое те же лица, как и каждый день. Машинистки и бухгалтер сидели на своих местах, они вежливо поздоровались с шефом. Рекламы автомобилей на стенах, освещенные солнцем, сверкали яркими красками. Дверь закрылась за Пятрасом. Борхерт поднялся, окаменел в ожидании. Пятрас увидел, что он взволнован больше обычного.
— Господин Борхерт?
— Позволите сесть?
— Прошу. В чем же дело?..
Пятрас сел за блестящий стол, заваленный автомобильными проспектами и бланками договоров. Зажужжал вентилятор — день обещал быть жарким. Оконные рамы черными продолговатыми пятнами лежали на сверкающем паркете. На столе блестела металлическая чернильница.
Борхерт сел против Пятраса Карейвы, тщедушный, сморщенный. Казалось, его голова еще уменьшилась, шея в старомодном гуттаперчевом воротнике еще больше вытянулась. Он мигал веками покрасневших глаз и, как видно, действительно был очень взволнован.
— Вам известно, шеф, что сегодня в Каунасе будут большевики?
— Откуда вы это взяли?
— У меня точные сведения.
Зазвенел телефон. Пятрас Карейва поднял трубку. Бешено заколотилось сердце. Да, да, этого надо было ожидать… Стены комнаты зашатались, под потолком головокружительно вращалась люстра.
— Слыхал новость? — услышал он голос Антанаса Швитриса и чуть было не швырнул трубку, но сдержался. — А я не говорил? — кричал Швитрис. — Только наши олухи ничего не чуяли, хоть и слепому было ясно, что так будет. Говорил же я, помнишь?.. Что собираюсь делать? У меня свой планчик, и скажу — довольно реальный планчик. Вот дождались-то, милейший! Услышал — все блохи со страху передохли. Хочешь не хочешь, а запоешь: «Отречемся от старого мира…» Ничего не попишешь, подъезжаю на машине к твоей конторе. Один в поле не воин…
Пятрас нервно бросил трубку. Швитриса видеть ему сейчас не хотелось, но тот все равно припрется. А Борхерт, сидел за столом, его лицо осунулось, почернело, как Земля, — казалось, полгода пролежал в больнице.
— Шеф, мы должны решать быстро. Я уже посмотрел некоторые папки — все, что так или иначе компрометирует нашу контору, надо немедленно сжечь. Не будете ли добры открыть сейф?
— Зачем? Там ничего нет. И вообще — я не понимаю…
— Вам так только кажется. Как будто не ясно, что они могут придраться к самым невинным вещам… У меня есть указания от господина секретаря…
Пятрас поморщился. Снова секретарь… Он следит за каждым его шагом. И все делает через этого ненавистного Борхерта. Дает указания! Кто, в конце концов, здесь начальник — он или секретарь?
— Должен вам сказать, — Борхерт говорил тихо, проверив, плотно ли закрыта дверь, — служащие нашей конторы — верные люди. Они выполняли мои распоряжения. Но никто не может поручиться, что в гараже нет еще таких… таких, как Гедрюс… Помните? Они первые пойдут против нас.
— Откуда и что они могут знать?! — воскликнул Пятрас. — Они ничего не знают! И вы ничего не знаете.
Борхерт помолчал. На его лице появилось нечто вроде улыбки, бледной, болезненной и в то же время хитрой.
— Я все знаю, господин Карейва, — он впервые обратился к своему шефу по фамилии, и это прозвучало необычно. — В этой конторе для меня нет секретов. И я настаиваю, чтобы вы позволили мне проверить и уничтожить то, что сочту нужным. Мы стоим перед лицом важных перемен. Лучше, так сказать, прибрать все вовремя, чтобы потом не было поздно.
— Делайте как хотите, в конце концов, — махнул рукой Пятрас и подвинул к нему ключ от сейфа.
В контору влетел Антанас Швитрис. Он был не брит, синий потрепанный костюм его лоснился, штаны были коротковаты. На вид — средний служащий, любитель поесть, выпить и вдоволь поспать. Пятрас Карейва обычно избегал встреч с ним: подаешь ему руку — и кажется, что прикасаешься к чему-то грязному, отвратительному.
Борхерт незаметно выскользнул из кабинета.
— Прощай, цветочек мой любимый! — речитативом запел Швитрис, расставив руки и направляясь к столу, из-за которого поднялся Пятрас Карейва. — Покидаю родную страну… Пришел попрощаться, — вдруг серьезно и печально сказал он.
Он упал на стул, на котором недавно сидел Борхерт.
— Что ты, с ума сошел? Куда едешь? — спросил Пятрас.
— Куда птицы осенью летят — в теплые страны. Может, в Швейцарию, может, в Италию, а может, и за моря-океаны… — ответил Антанас Швитрис, и на его невыспавшемся лице отразился испуг, который он тщетно пытался скрыть шутовскими выходками. — Слава богу, денежки мои там, где им и следует быть. Главное — вовремя обернулись, вот приехал сказать тебе спасибо: министр финансов мне здорово помог. Лови теперь ветер в поле — не поймаешь.
— Кто же тебя ловит?
— Кто ловит? — Швитрис попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, неудачная. — Скоро начнут. Будь покоен. Не только меня, тебя тоже. Коммунисты! Ты понимаешь, кто такие коммунисты? Вот выйдут из тюрем — за одну ночь вырежут пол-Каунаса. Будь покоен, они уж сведут счеты. Мы же для них эксплуататоры, кровопийцы. Поместье вот жалко — массу денег ухлопал, но что поделаешь, все погибло, придется оставить землю пролетариату — пусть пашут, сеют и меня добрым словом поминают. А я и за границей не пропаду. Надо брать пример с вождя нации и его родственничков — их денежки давно в заграничные банки уплыли. Ты не думай, что они сложа руки сидят, вроде тебя! Если еще не уехали, то уже вещички укладывают.
— Что ты? Что ты болтаешь? — не поверил Пятрас. — К чему эта паника? Да и вообще — непроверенные данные…
— Дай боже, чтобы непроверенные! Очень хорошо проверенные! — ответил Антанас Швитрис. — Заходил в два министерства. Министры еще сидят на местах, но — паника… Сторожа и регистраторы шьют красные флаги. Паника, я тебе говорю!
— Ну и что? Нам тоже поддаваться панике?
— Тут уж, брат, все от нервов зависит. Если б я, например, поддался панике, меня бы здесь уже не было. А я как ни в чем не бывало сижу и с тобой беседую. Никакой паники, как видишь. Ну, мне пора, дорогой, а то скоро такое начнется… Мне бы хоть до Вилкавишкиса добраться. Паспорт в кармане, все в порядке, можно ехать. А тебе большое спасибо, в беде не забуду, смогу — помогу. Теперь, брат, дай мордаху — мой шофер беспокоится, не хочет ехать, боюсь, не удрал бы.
Антанас Швитрис небритым, колючим подбородком ткнулся в лицо Пятрасу Карейве. От нежданного гостя пахнуло крепким пивом. Хлопнула дверь, на улице завыла машина — Антанас Швитрис покинул родину.
«Крысы бегут с тонущего корабля», — подумал Пятрас.
«Но что я? Что мне делать? — думал он, беспокойно шагая по своему кабинету. — Бежать? Оставить все — контору, жену, умирающего отца? Заграничный паспорт и визы еще можно устроить, есть друзья и знакомые… Уехать можно на любой машине, стоящей в гараже… Нет, нет!» — Он не мог решиться сразу, хотя ему становилось все страшнее.
Он заказал телефонный разговор с Палангой. Надо посоветоваться с женой, надо ее проинформировать.
Соединили очень быстро.
Да, она только что встала. Погода в Паланге прекрасная. Вчера долго загорала и сегодня боится, не поднялась ли температура. «Когда тебя ждать, Петрюкас? Почему у тебя такой странный голос? Вернуться в Каунас? Что ты говоришь! Ведь сейчас самый сезон. В Паланге людей полным-полно… Да, да, много знакомых». Она как раз собиралась идти завтракать, а потом — на пляж. Ей так идет пляжный костюм! Прямо замечательно! Коммунисты? А ну их! Она их совсем-совсем не боится. Вернуться в Каунас? Боже мой, зачем спешить? Нет, нет, она не согласна. Пусть он быстрее уходит в отпуск и приезжает к ней. Она так по нему соскучилась! «Да, Пети, я так по тебе скучаю!»
Нет, она совсем не поняла серьезности положения. Пятрас думал, что она испугается, сама предложит вернуться в Каунас, а ей, как видно, все равно. Мир идет кувырком, а она занята пляжными костюмами. «Что ж, может, оно и лучше, — подумал Пятрас, — стенку головой не прошибешь… Может, оно и лучше…»
Борхерт снова проскользнул в кабинет, открыл сейф и стал выкладывать на стул папки.
— Знаете, шеф, здесь немало нежелательных материалов. Пока что они могли лежать спокойно, а теперь надо все просмотреть, проверить… Господин секретарь мне прямо-таки настойчиво советовал…
Снова этот секретарь… С ума можно сойти! Бес попутал с ним связаться! Но теперь уже поздно: если что, еще придется обращаться к нему за помощью. Кто знает, как обернется дело…
— А в городе, знаете ли, неспокойно, — сказал Борхерт, не дождавшись ответа шефа. — Большевики, конечно, сразу голову поднимут. Всего можно ожидать. В эти дни нужна большая осторожность.
Борхерт все еще разбирал дела, листал их маленькими ручками, рассматривал, поднимая близко к глазам, подозрительные документы вынимал и откладывал в отдельную кучку.
— Деловые люди объяты паникой. Одни ломятся в банки, другие торопятся уехать, — как будто самому себе, продолжал Борхерт.
— Каждый спасается, как умеет, — сказал Карейва тоже словно про себя. — Скажите откровенно, господин Борхерт: вы этого ждали?
Борхерт долго рассматривал какую-то бумажку в деле, наверное читал ее, потом отложил на стул и только тогда, подняв маленькое, невзрачное лицо с белесыми глазами, ответил:
— Чего я ждал? Если хотите, буду откровенен. Я ждал того же, кого и вы, — Гитлера.