Пятрас остановился посреди кабинета. Он смотрел в трусливые и хитроватые глаза Борхерта. «Как он смеет! — думал Пятрас. — Как эта сволочь смеет не только так говорить, но даже подумать! Давно пора взять его за шиворот и так спустить с лестницы, чтобы костей не собрал!»
Но Пятрас взял себя в руки. В бешенстве он сжал кулаки в карманах брюк и еще быстрее заходил по кабинету.
— Как будто вы не видели, шеф, что здесь происходило? Вы думаете — ужас что натворили, посылая изредка господину Шмидту данные, которые, в сущности, выеденного яйца не стоят? Теперь я вам могу сказать: свои люди у нас были в самой верхушке каунасского правительства. Откровенно говоря, даже там, где вам и не снилось. Потому вы могли делать свое дело совершенно спокойно: даже узнав о вас, каждый из них молчал бы как рыба. Не будем упоминать имен, но знать этот факт следует. Если люди работали на рейх, то, я думаю, они делали и определенные выводы. Они симпатизировали фюреру, они его ждали.
Только теперь Пятрас Карейва окончательно понял, что доведенная до конца мысль Борхерта не оставляет путей для отступления. Откровенно говоря, он просто шпион, он работал на Германию и не мог теперь не понять всех вытекающих из этого логических выводов. Хотел он этого или не хотел, но он работал на то, чтобы Литва в конце концов очутилась под властью Гитлера.
Он чувствовал себя прижатым к стенке. Дальше слушать рассуждения Борхерта становилось невмоготу, Пятрас вышел на улицу.
На Лайсвес-аллее все было по-прежнему. Проходя мимо городского сада, Пятрас, как и каждый день, увидел в кафе на свежем воздухе нарядных дам и элегантных мужчин, пьющих оранжад под пестрыми, похожими на мухоморы зонтами. На улицах спокойно стояли рослые, упитанные полицейские, — казалось, они еще сто лет готовы защищать установленный порядок и резиновой дубинкой бить по голове каждого, кто попытается сказать хоть слово против властей. И все же что-то было не так. Пятрас заметил, что в магазинах хорошо одетые люди покупают все, что попало, — английское сукно, шелк, туфли, масло, сахар. Они вбегали в магазины целыми семьями — одни покупали, другие выносили и сваливали покупки в стоящие у тротуара машины.
«Надеются обеспечить себя на всю жизнь, — с непонятной самому себе иронией подумал Пятрас. — Так сказать, вкладывают лишние капиталы».
Из конфекциона «Орфа» выбежала семья Далбы-Далбайтиса. Первым сын-гимназист выволок большой узел, за ним вышла его приятная мама, тоже навьюченная узлами, а последним нерешительно шагал полковник Далба-Далбайтис, бледный и усталый, в штатском. Он нес четыре больших продолговатых пакета.
— Господи Иисусе! — застонала госпожа Далбайтене, первая заметив Пятраса и протягивая ему руку. — Господин Карейва! Ну как поживаете, как поживаете? Ужасное время, господин Карейва! Ужасное! Что вы скажете? И знаете, как нарочно, сегодня ночью мне приснился такой страшный сон: будто лежу, глаза открыты, а знаю, что сплю, и в меня бандит целится из револьвера. Глаза вот такие, ужасные… Потом выстрел! Проснулась, мужу сказала — тот только засмеялся. А видите, вот и выстрелило известие. Что же будет, господин Карейва, скажите, что будет?
— А что может быть? Будет новая власть.
— Но ведь они нас зарежут, господин Карейва! — оглядевшись по сторонам, зашептала Далбайтене. — Вот я и говорю мужу — зарежут. Господи, господи, куда идти, кого спрашивать? Ужасно, ужас! Говорят, они вот-вот будут в Каунасе.
— Не болтала бы лучше! — серьезно сказал полковник Далба-Далбайтис. — Что бы там ни было, а придется найти с ними общий язык.
— Господи! Общий язык — с большевиками! С ума ты сошел, что ли? Господин Карейва, вы только подумайте: общий язык! Ведь они сразу дом отберут, вышвырнут на улицу. А он, видите ли, общий язык думает найти!
— Ваш муж вышел в отставку? — спросил Пятрас, как будто только теперь заметив штатское платье полковника Далбы-Далбайтиса, и насмешливо оглядел его с головы до ног.
— Куда там в отставку! — хмуро ответил сам полковник. — Подумал, знаете: в такой день лучше, чтобы меньше народу тебя узнавало.
— А кто будет родину защищать? — на Пятраса почему-то нашло желание поиздеваться.
— Кто там ее будет защищать? Миром обойдется. И чего тут кровь проливать! Маленькому народу лучше со всеми подобру быть. Я всегда такого мнения придерживался. Пусть говорят что хотят, а я думаю — общий язык найти всегда сумеем.
— Помолчал бы лучше! — не успокаивалась госпожа Далбайтене. — Стыдно так говорить, патриот! А вы, господин Карейва, поспешите, так все покупают, так покупают — смотреть страшно! И мы вот немножко накупили. Все на черный день. Я говорю — и масла с десяток килограммов засолим, и сала купим. Кто может знать, придут — так ничего не останется… Уже теперь лавочники прячут — не очень хотят давать. Ну, прощайте, господин Карейва! Привет жене! Такая, знаете ли, милая, такая милая! Страшное время, господин Карейва!
— Прикусила бы лучше язык. — забормотал муж, прощаясь с Пятрасом Карейвой.
Семейка забралась в машину и покатила в продовольственный магазин.
«Вот наши патриоты, — сказал про себя Пятрас Карейва. — Полковник шляется по магазинам. Хорошо понимает свой долг, ничего не скажешь! Одни бегут, другие думают приспособиться. А Литва? Пропади пропадом, чтобы только шкура была цела! Ну, а я? Как будто я другой? Конечно, я — это я, но что делают в правительстве? Неужели они не готовят отпор? Только кто будет бороться? Во всяком случае, не Далба-Далбайтис. И не я. А ведь кругом, на улицах, честно говоря, видны и веселые лица. Наверное, так и ждут, когда можно будет грабить! Оборванцы! Новой власти ждут, потому и веселятся!» — с презрением и бешенством подумал Пятрас.
В переулках, как ни в чем не бывало, все еще стояли полицейские.
На углу улицы Мицкевича появилась группа людей. Они шагали по самой середине Лайсвес-аллеи. По поношенной одежде, по ситцевым платьям можно было понять, что они вышли из каких-то мастерских. Пятрас еще никогда не видел в одном месте так много их — разве вот у советского полпредства, когда вернули Вильнюс. Отряд очень быстро рос. Когда они повернули на улицу Мицкевича, к каторжной тюрьме, над головами их взвилось красное знамя. Это было так необычно здесь, в центре города, что прохожие остановились как вкопанные. Одни присоединялись к идущим, другие пожимали плечами и с любопытством смотрели с тротуаров.
В первых рядах демонстрантов нестройно зазвучали слова «Интернационала». Их подхватили в задних рядах, где на коротких палках развевалось еще несколько маленьких красных флажков. Толпа была уже недалеко от тюрьмы, когда Пятрас, к величайшему своему удивлению, увидел сестру. Эляна, конечно, выделялась в толпе — сразу было видно, что она не работница. В легком цветастом платье, с непокрытой головой, губы крепко сжаты, лицо возбуждено. «Что ей здесь нужно?» — подумал он. И чуть не бросился с лестницы Офицерского собрания — схватить ее за руку, повести за угол, где никто не видит, и отшлепать хорошенько, как бывало в детстве. Рядом с ней шагала другая женщина, выше ее, темноволосая, в костюме, тоже интеллигентка.
Но порядок еще существовал! Полиция встретила толпу у перекрестка улиц Мицкевича и Кястутиса. В лучах солнца ослепительно сверкнули обнаженные сабли. Вздыбился и громко заржал гнедой конь под начальником участка. Полицейские орудовали в толпе резиновыми дубинками.
— Выпустите политзаключенных! Выпустите политзаключенных! — кричали в толпе.
После первых же выстрелов толпа бросилась назад. Через несколько минут толпу, прорвавшуюся почти к самым воротам тюрьмы, заставили отступить На асфальте лежало красное знамя, женский платок, дырявый ботинок рабочего.
Кто-то снова вскинул вверх знамя. Раненых уволокла полиция, за остальными демонстрантами гнались конные. Рабочие в беспорядке пробивались мимо здания Офицерского собрания во дворы, на Лайсвес-аллею. Стоявшие на лестнице дамы, расхрабрившись после решительных действий полиции, истерически завизжали:
— Большевики! Большевики! В тюрьму их!
Пятрас стоял, прислонившись к колонне. Злым, насмешливым взглядом он смотрел на толпу, отступающую перед натиском полицейского резерва. О чем он думал? Трудно сказать. Наверное, в первый раз в жизни он всей душой почувствовал, что старый мир, в котором он до сих пор жил, рушится, и если сегодня полицейским еще удалось разогнать рабочих, то завтра они пройдут по этой же улице победителями. Вдруг глаза его встретились со взглядом сестры. Эляна шла по тротуару. Пятрас посмотрел прямо в ее глаза, и были в этом взгляде вся его ненависть к тому, что происходило, все страдание долгих дней, когда он бессмысленно ждал развязки, все предчувствие собственной обреченности. Взгляды скрестились только на мгновение, но он увидел в глазах сестры презрение к нему и ко всему тому миру, в котором он жил. Эляна прошла под самой лестницей, и тут Пятрас увидел, что узкая струйка течет по ее виску. Ему захотелось взять сестру под руку, платком утереть ее окровавленное лицо. Неужели это она, наша маленькая Элянуте? Куда она идет? Что ей здесь нужно? Но ноги его словно приросли к гранитным ступеням Собрания, а она прошла, даже не кивнув ему.
Давно кончилось обеденное время, но Пятрас не спешил есть. Он перекусил в обыкновенной столовой, где, обсуждая события дня, за столиками толпились мелкие чиновники, шоферы, студенты, — некоторые, уже совсем не стесняясь, откровенно издевались над Сметоной, его министрами, «буржуями». Шли слухи, что Красная Армия скоро будет в Каунасе.
…Июньский день был на редкость хорош. Под вечер на улицах появлялось все больше и больше людей. Девушки в лучших платьях, парни в праздничных костюмах разгуливали по Лайсвес-аллее. Няни катали в колясках детей. Солнце уже не припекало, и деревья очнулись после дневной жары. Даже в центр города проникало прохладное дыхание Немана.
В такой вечер в Каунасе появились первые советские танки.
Они ехали по улицам медленно, один за другим, очень большие. Из открытых люков смотрели советские танкисты в кожаных шлемах. Их покрывала дорожная пыль, и только глаза сверкали на коричневых, опаленных солнцем лицах. Танки грохотали по асфальту улиц. Издали казалось, что идет непрерывная гроза. По улицам плыл запах бензина.