Она смотрела на лицо брата. Он осунулся — наверное, не успел побриться, глаза как будто немного запали.
— Пойдем к нему, Эляна, — сказал Каролис.
В столовой уже покоилось тело отца. Потрескивали восковые свечи, тяжело, душно пахли цветы. Со страхом и какой-то непонятной для него жадностью Каролис всматривался в лицо отца. Отец показался ему таким знакомым и в то же время совсем чужим, как будто лежал здесь он и не он: в отцовском лице сын видел знакомую мудрость и нежность и чужой, наложенный смертью отпечаток холодного спокойствия, который пугал его. И когда сын припал губами к остывшей руке, его залила теплая и мучительная волна воспоминаний. Он вспомнил эту руку на своем плече, когда его, арестованного, вели из дому, — отцовская рука, придавая ему мужество, повисла в воздухе, а глаза смотрели на него печально и без упрека. Он опоздал! Он опоздал! Эта мысль молотком стучала в висках, сжимала сердце. И вдруг он заплакал — безнадежно и долго. Потом он почувствовал, что рядом стоят сестра и Юргис, и, подняв взгляд, снова увидел глаза Эляны, в которых было так много любви ко всем. И понял, что в своем невыносимом горе он не одинок.
В суете похорон Пятрас, встретив дома Каролиса, поздоровался с ним очень холодно и перебросился только несколькими словами. Оба они инстинктивно избегали друг друга — знали, что приближается час, когда надо будет выяснить отношения. Но общее горе заставляло их забыть об этом неприятном, неизбежном часе. Пятрас взял в свои руки устройство похорон, он все время ездил на машине в город, говорил с кем нужно по телефону и ни на минуту не забывал о том, что происходило не только внизу, в городе, но и рядом, в отцовском доме.
Когда выносили покойника, Пятрас заметил, что у гроба появились венки с красными лентами. Он рассердился и хотел было спросить у Эляны, по чьей инициативе принесли сюда эти венки. Но было уже поздно, похоронная процессия тронулась… Ладно, не так уж это теперь важно… Ведь не только Эляна, но и Юргис вчера были против присутствия ксендза на похоронах.
В дни великих событий, потрясших Литву и Каунас, похороны профессора Миколаса Карейвы прошли скромнее и незаметнее, чем, возможно, они бы прошли в другое время. По улице Пародос медленно спускался с горы украшенный зеленью грузовик, на котором стоял дубовый гроб. За гробом шла семья профессора — все три сына и дочь. Проводить профессора пришли студенты, не успевшие уехать на каникулы, знакомые из различных слоев общества, профессора — коллеги по факультету. Это были обыкновенные похороны видного человека Каунаса, и все-таки они проходили не совсем обычно. Перед гробом не шел ксендз. Среди зеленых венков, белых лент, горшков с цветами, окружавших гроб, непривычно пламенели алые ленты. Всем было известно, что профессор неверующий, кое-кто из друзей знал даже о его симпатиях к коммунистам. Но эти новые веяния не нравились части провожающих, которые привыкли, чтобы перед гробом покойного шли ксендзы, чтобы люди несли хоругви и факелы. А красный цвет еще недавно был самым страшным цветом на улицах Каунаса. Теперь алые ленты свисали с венков, и их концы развевал теплый летний ветер.
— Наверное, выдумки профессорского сына — большевика, — говорила жена одного профессора своей подруге, жене нотариуса.
— Почему сына? И дочь туда же, — отвечала та.
— Куда? Она ведь не сидела, только он… И никак я не пойму: как старший, такой серьезный, солидный человек, мог позволить — без ксендза, как утопленника? — снова шептала своей соседке жена профессора.
— Такое уж время, милая, молодые берут верх. Они наглее, — ответила ее подруга.
Студенты с большим любопытством смотрели на своего товарища Каролиса, только что выпущенного из тюрьмы, а женщины показывали на Пятраса и гадали, почему среди родственников профессора нет его невестки.
Похоронное шествие пришло к кладбищу на проспекте Витаутаса, гроб поставили у могилы, а провожавшие столпились под молодыми березами. Начались речи, принятые в таких случаях. Говорили декан факультета, представитель студентов. Как обычно, эти речи состояли из общих, мало говорящих официальных фраз, сквозь которые не могли пробиться чувства ораторов.
Затуманенными от слез глазами Эляна смотрела прямо перед собой и вдруг увидела в толпе Эдвардаса. И ей показалось, что она тут же упадет — от усталости и волнения. Как во сне она видела студентов, которые вместе с Каролисом и Эдвардасом опускали гроб в могилу, слышала, как глухо стучали комья земли, потом вдруг увидела свежий холмик, сваленные венки и почувствовала, как чья-то рука крепко сжала ее пальцы. Не поднимая глаз, она поняла, что это Эдвардас, и жаркая волна прошла по ее телу. Сквозь слезы она взглянула на него и увидела в его глазах смущение, сочувствие и беспокойство — смутное, ему самому еще не совсем понятное. Губы Эдвардаса посерели, он невольно наклонился к ней, как будто хотел обнять ее тут же, прижать к себе, но только еще сильнее стиснул пальцы, нерешительно остановился и взволнованно, глухо сказал:
— Прости меня, Эляна, что я еще… Я был очень занят… Я хотел выразить тебе свое сочувствие, поверь, очень глубокое сочувствие, я очень любил твоего отца и, кажется, понимал его, но я не мог: ты знаешь… последние события… столько работы, столько дела…
Эляна ничего не ответила, только благодарно взглянула на него и опустила глаза. Эдвардас увидел Каролиса, рядом с ним — Пятраса и Юргиса. Они шли к воротам.
— Мы скоро увидимся, — нагнувшись к ней, прошептал Эдвардас на прощание. — Нам нужно с тобой поговорить о многом… А теперь меня ждут… — И он ушел.
После похорон дома собрались только самые близкие — Пятрас, Юргис, Каролис и она. Как давно они не собирались в этом доме! Смерть отца на минуту соединила их, но по взглядам, по невысказанным словам чувствовалось, что давным-давно они чужие друг другу. Пятрас и Каролис даже теперь как будто старались не встречаться глазами, не хотели начинать тот неизбежный и заведомо бесплодный разговор. Пятрас сидел за столом хмурый, нервно курил сигарету за сигаретой, Каролис задумчиво расхаживал по веранде. Его темный костюм был ему мал, как и тот, в котором он вернулся из тюрьмы. Эляна обняла Каролиса за плечи и посадила его рядом с Юргисом. Каролис понимающе посмотрел на Эляну, печально улыбнулся, и это движение сестры и улыбка Каролиса еще больше рассердили Пятраса.
— Вот, все мы дома, а его уже нет, — сказала Эляна, усаживаясь за стол, и снова почувствовала, как мало сил осталось у нее. — Поговорим же о нем, о папе…
Тересе старалась войти тихо, но зацепила подносом за стул, чуть не разлила чай, посмотрела на всех покрасневшими глазами, молча покачала головой, вздохнула и, расставив на столе чашки, вышла.
Вернувшись в кухню, Тересе вспомнила, что она ушла С кладбища первая, чтобы набрать для детей в огороде клубники. Старушка знала, что Каролис особенно любит клубнику, и вся засияла. «Ведь он еще совсем маленький, бывало, ходит за мной и все просит: «Тересе, ягод! Тересите, ягод!» Растроганная, Тересе отерла слезы, потом перебрала ягоды, помыла их и понесла на веранду. Еще в столовой она услышала доносящийся с веранды громкий, злой голос Пятраса. Потом ему что-то отвечал Каролис. Тересе остановилась и прислушалась. Трудно было понять, о чем они спорят, зачем ссорятся, но она догадывалась: все то, что происходит на веранде, — плохо, очень плохо. «Господин профессор умер, — подумала она, — не быть в доме спокойствию. Теперь, наверное, господин Пятрас захочет обидеть Каролюкаса… А ведь он, бедненький, столько страдал, весь похудел. Известно же, тюрьма… Господи!.. И еще отец помер…» Она стояла у дверей, не решаясь войти на веранду, а оттуда, из-за двери, все громче раздавались злые, взволнованные слова то одного, то другого, и старушке становилось все тяжелее. Она поставила ягоды на стол в столовой, без сил упала на стул, потом с трудом встала и, уже не осмеливаясь нести ягоды на веранду, опустив голову, вернулась в кухню. Здесь она уселась у окна, положила усталую голову на жилистые руки и еще раз смахнула слезу.
А на веранде братья продолжали спор.
Пятрас, подняв голову и всматриваясь в невидимую точку где-то впереди себя, четким, для него самого непривычно резким голосом говорил:
— Мне кажется, не стоило у гроба отца устраивать демонстрации с этими красными лентами. Достаточно, что не было ксендза. А что касается лент, пусть скажет Эляна. Наверное, твой знакомый, с которым на кладбище разговаривала, выдумал…
Все рушилось! До последней минуты Эляна в глубине души все еще надеялась и ждала, что эта встреча пройдет мирно, без взаимных оскорблений, — ведь только что умер отец. Она с испугом посмотрела на Пятраса, потом на Каролиса. Каролис поднял внезапно потемневший глаза. На его лбу, как бывало у отца в минуты гнева, легла поперечная морщина. Он ответил:
— Пускай хоть после смерти узнают, на чьей стороне был отец…
А Юргис, словно желая разрядить напряженную атмосферу, с легкой иронией сказал:
— Как бы там ни было, я доволен, что перед гробом не шли эти во́роны. Не люблю я эту породу…
— А мне вся эта демонстрация — красные ленты — показалась дешевой и, скажу даже, неприятной, — ответил Пятрас. — Ну что же, новые времена — новые нравы. Все-таки пускать к гробу заслуженного ученого этого студентишку с его агитациями…
— Молчи! — закричал Каролис. — Чего ты к нему пристал? Он сидел со мной в тюрьме! Отец его очень любил…
Он невольно взглянул на Эляну и встретил ее благодарный взгляд.
— Не знаю, какие права дает ему тот факт, что он сидел в тюрьме, но мне, признаюсь, было стыдно… Молчать? Ты говоришь, мне молчать — в доме моего отца? Не слишком ли рано ты почувствовал себя хозяином? — со злостью, уже не сдерживая себя, прямо в лицо брату швырнул Пятрас.
— Господи! Что вы делаете? Пятрас! — воскликнула Эляна, обнимая плечо Каролиса. — Хоть сегодня…
— Я думаю, что для них это хороший случай поговорить начистоту, — сказал Юргис сестре. — Ничего, Эляна, давай лучше послушаем, не будем волноваться, пусть все выяснят до конца.