Эляна видела, как дрожит рука Каролиса. Оба брата с трудом владели собой, долго сдерживаемые обоюдные презрение, ненависть, нетерпимость теперь прорвались.
— Я здесь не хозяин, — хладнокровно, взвешивая каждое слово, ответил Каролис. — Я вышел из себя потому, что ты оскорбил моего товарища. Нападай лучше на меня… Если хочешь знать, венок с красными лентами принесли те, кто лучше, чем ты, знали отца. Они знали, что этим только воздадут ему честь. А если тебе это не понравилось, если ленты тебя оскорбляют, наплевать мне…
— Думай, что говоришь! — крикнул Пятрас. — Я старше тебя! Какое право ты имеешь так со мной говорить?! Что это — плоды коммунистического воспитания? Ну что ж… ну что ж… будем тогда говорить не как братья, а как враги…
На веранде воцарилось тяжелое, угрожающее молчание. Потом Каролис холодно сказал:
— Если так тебе нравится…
— Да, как враги, — продолжал Пятрас, и его голос задрожал от возмущения. — Ты думаешь, ты и другие вышли из тюрьмы и уже можете говорить что вам угодно… Вы теперь начальники. Вы скоро навяжете всем новый порядок и новые обычаи. Знаю я этот ваш порядок! Сегодня мы видели, как вы уважаете чужое мнение, а завтра мы увидим, насколько вы уважаете чужое имущество и чужую свободу.
— Свободу! — зло улыбнулся Каролис. — Ты еще говоришь о свободе! Разве ты не видел, сколько свободы было в Литве, которой правил ты и тебе подобные, сколько свободы было для тех, кто не восхищался Сметоной! А ваше имущество — оно приобретено чужими по́том и кровью. Нам не нужна такая свобода.
Эляна, съежившись и приложив ладони к вискам, сидела рядом с Юргисом, а тот спокойно покуривал свою трубку.
— А к чему вы чувствуете уважение, хотел бы я знать? — кричал Пятрас, белый как полотно. — Растоптать все святое — вот ваша цель!
— Растоптать то, что свято для эксплуататоров, — ответил Каролис. — Растоптать их привилегии, если тебе угодно, их безделье, жизнь на чужой счет — вот что мы растопчем. Это желание не только мое, а всего нашего народа, и его он выполнит.
— Народ! А откуда вам известно, что думает наш народ?
— Мы знаем лучше, чем ты. Пройди по Каунасу, по всей Литве, послушай, что люди говорят. Никто не заткнет им рта. Они заговорили во весь голос, и они раздавят угнетателей!
— Таких, как я? — саркастически спросил Пятрас.
— Может быть, и таких, — ответил Каролис.
Пятрас помолчал.
— Ну что же, спасибо за откровенность, — сказал он. — Я уже слышал, что вы любите говорить откровенно, хотя это и не соответствует правилам вежливости, которые нам прививали в этом доме. Я тоже буду говорить откровенно: мы еще не побеждены, и мы будем бороться.
— Я не советовал бы, — ответил Каролис. — Вам придется бороться с литовским народом.
— Мы будем бороться против вас, — ответил Пятрас. — Может быть, за вами и пойдет так называемый народ — эти ваши любимчики безработные, батраки, — но все честные силы Литвы пойдут с нами.
— Честные силы? — зло блеснул глазами Каролис. — Это ты фабрикантов, эксплуататоров, дармоедов называешь честными силами? Вздор! Вместе с деньгами они потеряют и власть.
— Мы найдем союзников.
— Только за границами Литвы, там, куда сбежал Сметона, — сказал Каролис.
— Это наше дело, — ответил Пятрас. Он помолчал, закурил новую сигарету. — Ну что ж, позиции мы выяснили, а дальше говорить и не о чем. — Он посмотрел на ручные часы. — Должен проститься с вами, дорогие родственники, — завтра утром мне нужно уезжать к жене. Если в скором времени не увидимся, не волнуйтесь: надеюсь, что нам еще придется встретиться, — он сменил тон и говорил шутя, как ни в чем не бывало.
Юргис, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Как хорошо такому, как я, у которого только две руки и два глаза! Мир может опрокинуться вверх ногами — пусть только оставят мне мольберт, палитру и холст. Каролис, я тебе еще не успел показать свой «Каунас после дождя»?
— Завтра ты мне покажешь все, что сделал за последние годы. Хорошо, Юргис? — тепло ответил Каролис, положив руку на большую ладонь брата.
— Господи, как я устала! — сказала Эляна. — Такой день и такой вечер… Пойду к себе. Я так хочу побыть одна…
16
Когда мимо поместья Пятраса Карейвы по большаку покатили на запад танки и, почти касаясь крыльями высоких деревьев, с глухим шумом пронеслись большие транспортные самолеты, батрацкая заволновалась.
Антанас Стримас целый день беспокоился. Как отец? Его должны были выпустить… А может, надо ехать в Каунас? Может, отцу угрожает опасность? В последнее мгновение могут расстрелять… Антанас сбегал в хозяйский дом — там был радиоприемник. Но Доленга, увидев его у крыльца, так заорал, что Антанасу пришлось убежать. Потом он зашел к соседу Андрюсу Билбокасу, который немножко говорил по-русски, и с ним вышел на большак. На дороге они увидели немало народу. Женщины поили танкистов молоком, танкисты угощали мужчин папиросами. Оказалось, что солдаты не прочь поговорить, хотя очень немногие их понимали. Билбокас объяснял: один из танкистов говорит, что они приехали освободить литовских трудящихся от фашистов.
Вечером в избе Андрюса Билбокаса батраки собрались на совет. Винцас Белюнас предлагал выгнать из поместья Доленгу и, ничего не ожидая, делить землю и посевы. Микас Трячёкас предлагал повременить.
— А может, Стримас из Каунаса вернется. Он-то будет знать, с чего начинать… Стримас — нам голова, вот его и будем слушать.
— А я, парни, — говорил, поправляя ремень, Белюнас, — все-таки думаю, что с Доленгой нечего валандаться, выгнать его, и дело с концом. Хватит, наездился на нашей шее!
Билбокас предложил вывесить над батрацкой красный флаг, чтобы знали, что власть теперь народная. Флаг женщины очень быстро сшили из наперников, мужчины приладили его к длинному шесту и подняли, но не над батрацкой, а на дереве в начале аллеи, у большака.
— Вот здесь хорошо будет, — говорил старик Белюнас, отец Винцаса. — За три версты видать. Как пламень горит. На страх всем богачам…
Жители батрацкой — все, кроме стариков, которые уже не могли ходить, и самых маленьких, — собрались у дороги и долго смотрели на флаг.
— А помните, мужики, моего брата? — сказал Винцас Белюнас.
— Кто не помнит! Мы же с ним одногодки, — ответил Антанас Стримас. — Так и замучили в тюрьме в прошлом году за красный флаг.
— Это все дело рук Доленги. Если б не он, его бы и не взяли. Говорю вам, нечего с ним валандаться, — снова загорячился Винцас Белюнас.
— Побойтесь бога… И придет судный день, и перевернется вода в море, и перемешаются птицы и звери, как сказано в писании… Угомонитесь, безбожники! — запричитала старуха Зупкувене.
— Гляди-ка, наша богомолка заговорила! — закричал Билбокас. — Пошла бы лучше домой и сыну сказала бы — кончились его заработки. Не будет он больше наших людей выдавать.
— Смешается вода в море, подохнут птицы и звери, и покажутся на небе огненные столбы, — бормотала старуха. — И настанет конец света, как сказано…
— Кому конец, а кому начало, — ответил тот же Билбокас. — А ты тут не агитируй. Уходи-ка лучше домой!
Под общий смех старуха, сгорбившись, опираясь на палку, заковыляла обратно в батрацкую.
Поодаль стоял кузнец Деренчюс, лысый, большерукий. Вытащив изо рта трубку, он сказал:
— Не рано ли радуемся, мужики? Все еще может быть.
Люди посмотрели на него. И Билбокас сказал:
— Кому радость, а кому и горе. А ты, Деренчюс, никогда не был нашим человеком, понял? Все с Доленгой шушукался… Лучше бы помолчал.
В сумерках на пустом большаке показалась повозка. Бойкая буланая лошадка бодро мчалась с горы, и еще издалека в вечерней тиши был слышен грохот колес. Когда повозка подъехала, оказалось, что в ней сидит Яудягис из деревни Лепалотай, бывший сосед Стримаса.
— Хо-хо-хо! Сколько народу собралось! — сказал он веселым, певучим голосом, поздоровался с людьми и положил в карман жилета погасшую трубку. — Митинг у вас, что ли? И красное знамя вижу, совсем как в Каунасе.
— Из Каунаса и едешь, наверное? — с любопытством спросили батраки.
— Беда, братцы, погнала в Каунас. Вчера уехал из дому, так вот сегодня только обратно еду. С этими судебными исполнителями тягался, чтоб их всех черт побрал… Раугалис из дому выгоняет. Приезжаю, — а в Каунасе чудеса неслыханные. Сметона убежал, все говорят — новая власть, — так никого и не нашел… А, здесь и знакомые! Антанукас Стримас, из нашей деревни, — сказал он, подавая ему руку. — Вот и меня уже собирались с торгов пустить, как твоего отца… не могу долги отдать, все описали, чтоб сквозь землю провалились. Только по всему видно — пришел им конец. Не увидят они теперь нашей земли, не отправят с сумой…
— А что в Каунасе? В Каунасе-то что? — зашумели кругом.
— Так вот — революция, мужики. Господской власти конец пришел, растаяли господа, как роса среди бела дня. Новая власть идет, наша власть. А народу в Каунасе… на престольном празднике столько не собирается. И все ходят с красными знаменами, с надписями.
— А как там с поместьями, ничего не слышно? — не удержался Винцас Белюнас.
— С поместьями, брат, дела, наверное, тоже по-другому обернутся, — рассказывал Яудягис. — Все берут в руки рабочие и крестьяне.
— А моего отца там не видали? — спросил Антанас.
— А как же я его увижу, сынок? Известно ведь, куда его упрятали. Только мне один знакомый сказал, что скоро все из тюрем выйдут, эти политические или как там их… А я еще спрашиваю, как там наши мужики, которые из деревни, вот которых весной после мая взяли, а он говорит: «Все, все выйдут, своя же власть, будь спокоен, говорит. Теперь, говорит, пусть господа, которые нашу кровь лакали, посидят». А Сметона — так тот удрал.
— Удрал, говоришь? В Германию, наверное, — сказал Билбокас.
— А куда же еще? Германцу хотел нас продать, вот к нему и понесся.
Все засмеялись.
— Ну что ж, мужики, перекурим, и пора мне домой, — сказал Яудягис, снова набивая трубку. — Ох, и обозлится Раугалис — не достанется ему моя земля, — ох, и обозлится! А то он уже во вкус вошел: в позапрошлом землю Стримаса за долги взял, в прошлом Варякоиса из дома выгнал, а в этом к моей подбирался. Ну, теперь мы сами посмотрим, откуда у него ноги растут, хоть он и ксендзовского роду…