— Что надо, то надо, — сказал Билбокас. — Попробуй нашего табачку-самосада.
— Эх, и я самосад курю! Ты думаешь, земля у меня есть — так я уж и богач, покупным балуюсь? Куда нам…
— Ну, спасибо, дядя, за новости, — сказал Антанас Стримас.
— Спасибо, спасибо! Вот и мы кое-что узнали, — поддержали другие батраки.
Яудягис хлестнул лошадь, телега затарахтела по дорожным камням и медленно двинулась в гору, к Лепалотай.
А в поместье происходило недоброе. Доленга сказал служанке, что едет в Каунас к господину Карейве, — только его батраки и видели. Винцас Белюнас обвинял всех, что не послушались его и отпустили Доленгу на все четыре стороны. Зато Зупкуса, которого уже давно подозревали в шпионстве, несмотря на пророчества и стоны его старухи матери, загнали в баню и заперли на крепкий замок.
Пранас Стримас вернулся только через несколько дней. Худой — щеки ввалились, глаза запали, — но веселый. Он привез целый ворох бумаг — новые газеты и прокламации. Еще не успев как следует поговорить с семьей, он созвал жильцов всей батрацкой, роздал им эти бумаги и велел разнести по окрестным деревням.
— Только смотрите, кому даете, — говорил Стримас. — Важно, чтобы газеты и воззвания попали в руки наших людей. Воззвания надо расклеить на видных местах — у дорог, на стенах домов, чтобы все могли увидеть и прочесть. Это слова нашей власти.
— А как с поместьем? Когда будем делить? — не терпелось узнать батракам. — Как быть с Доленгой, с Зупкусом?
— Не надо было выпускать Доленгу, — упрекнул их Стримас. — А теперь лови ветра в поле… Ну что Зупкус? Зупкус — темный элемент, хотел подработать на нашей шкуре. Его отдадим в волость, когда там будет народная власть. Надо человеку немножко ума в башку вложить, ничего не поделаешь. А Доленга — ох! — он еще может нам нагадить.
— А как будет с поместьем, друг? Есть у тебя инструкции? — все приставал к Стримасу Белюнас. — Скоро уборка — как будем работать, все вместе или каждый на себя?
— С разделом нечего спешить, — раздумчиво ответил Стримас. — Успеется. А пока надо батрацкий комитет избрать, пусть он и позаботится о земле, посевах и инвентаре, и поместьем пусть управляет этот комитет. В Каунасе у нас теперь свое правительство. Наша партия, как всегда, жива, она нам укажет, что нужно делать. Теперь наше дело — вовремя убрать урожай и снова засеять поля. Давайте сегодня созовем в господском доме собрание, пусть придут все работники нашего поместья и беднота из деревни. Там обо всем и поговорим.
Из зала, из-за дверей, со двора доносились вопрос за вопросом, и Пранас Стримас отвечал на них, как понимал и как умел.
— Когда поместье будем делить? — несколько раз спрашивали из зала.
— Чего ждать-то? Пока барин снова на шею сядет?
— Вот-вот! То-то и есть, что снова сядет…
— Не бойтесь, баре нам на шею больше не сядут, — успокаивал толпу Стримас. — Все у них отнимем. Правительство новое, не может сразу со всем управиться. А придет время — и за землю возьмется.
— Дай бог, дай бог! — вздохнула Белюнене и кончиком платка смахнула слезы.
— А как будет с налогами? — кричала беднота из Паграужяй.
— У меня корову увели — может, вернут?
— А Раугалис так и будет нас грабить?
— Ну, ну, заткнись! — огрызнулся старший сын кулака Раугалиса, стоявший у стены в нагло сдвинутой на затылок фуражке.
Сосед его со злостью кинул:
— Хоть бы фуражку снял, кулацкий сыночек!
— А кого в новый сейм выберем? — спросил кто-то.
— Не рано ли обрадовались? Война, говорят, будет. Немец еще нападет! — выкрикнул от дверей Деренчюс.
— Вот уж нашелся! Хотел бы, наверное, немца, только не увидишь ты его как своих ушей, — ответила ему полногрудая женщина со здоровым, румяным лицом, в белом платке.
Собрание кончилось в сумерках, но люди еще долго не расходились по домам. Они собирались группами, курили, разговаривали. Впервые здесь не было Доленги; тот, увидев нежеланных гостей, наорал бы: «Чего глазеете! На работу, на работу! Нечего лодыря гонять!»
У изгороди сада, под липой, в темноте стоял сын Раугалиса, наверное со своими приятелями, и шепотом договаривался о чем-то с ними. Они запели: «Тебе не жаль литовских песен?» — и толпой двинулись в деревню.
17
Подполковник Андрей Иванович Котов смотрел с моста, как танки уходили на запад. Он видел людей, которые с любопытством следили за движением колонны. Был теплый и погожий день, новый город казался каким-то уютным и романтичным.
«Да, в этом городе действительно все как-то уютно и приятно. И как сердечно встретили жители! Это, конечно, рабочие. Но на улицах можно увидеть и холодные, мрачные взгляды. Это, наверное, и есть буржуазия. Ведь Литва — капиталистическое государство, в ней живут антагонистические классы». Котов вспомнил последний инструктаж еще в лесах Белоруссии, где политрук полка прочитал им поспешно подготовленную лекцию о Литве. Как назывался ее диктатор? Что-то вроде одного чешского композитора… Интересно, где он теперь и что делает? Говорят, убежал за границу. Наверное, там будет строить козни против своей страны. В 1926 году, после переворота, когда власть в Литве захватили фашисты, они жесточайшим образом преследовали рабочий класс. Лучшие его сыны были расстреляны в этом городе сразу после переворота. Теперь, конечно, все, кто еще остался жив в фашистских тюрьмах и лагерях, выйдут на свободу. «Если мы уже здесь, то, значит, фашистам жизни не будет. Мы не позволим мучать коммунистов, трудящихся. Иначе мы бы не стоили звания армии-освободительницы», — думал Котов.
А танки все шли через Вилиямпольский мост и медленно поворачивали на гору, на Жемайтийское шоссе. Для жителей Вилиямполе это уже была не новость, но на дороге еще можно было видеть группки людей, которые продолжали удивляться размеру танков и махали выглядывающим из люков танкистам.
Когда прошли последние танки, подполковник Котов вспомнил, что командир полка звал его в штаб. Он посмотрел на часы, сел в военную машину и повернул обратно в город. Он ехал по улицам старых кварталов Каунаса, где, как и раньше, было полно людей. Шофер храбро нажимал на сигнал, и люди, увидев военную машину, старались побыстрее расступаться.
Потом Котов въехал на самую большую улицу города — Лайсвес-аллею. По тротуарам шли толпы людей. Казалось, город небольшой, но сколько в нем жителей! Однако теперь было значительно меньше богато одетых, чем вчера. Как будто они куда-то попрятались. И действительно — представители привилегированных классов отсиживались по домам, или если и выходили на улицу, то одевались попроще и старались как можно меньше попадаться на глаза рабочим. Как и жене министра, многим из них казалось, что в городе скоро начнутся резня и грабежи, — а кого будут резать в первую очередь, если не тех, у кого много денег, дом, хорошая служба и другие самые естественные, данные богом вещи?
Подполковник Котов думал, что у начальника штаба состоится совещание об окончательной дислокации танковых частей, но, как только он вошел в канцелярию, коренастый, краснощекий сибиряк, друг Котова по военному училищу, капитан Чутких вручил ему пакет со словами:
— Начальник просил передать вам, чтобы вы выполняли этот приказ.
— А совещание?
— Никаких изменений в существующей дислокации пока не предвидится.
Тут же вскрыв пакет, подполковник Котов быстро пробежал глазами приказ. Сегодня в одном из залов Каунаса должен был состояться вечер в честь политзаключенных, вышедших из тюрем и концентрационных лагерей. Подполковника Котова послали на этот вечер представителем Красной Армии. «Обязанности небольшие, но они помогут мне войти в контакт с местным населением и провести несколько часов среди счастливых людей», — подумал подполковник.
Котов подъехал к Палате труда на перекрестке двух больших улиц Каунаса. У нового серого здания собралось много людей. В зале уже сидели сотни человек, еще несколько дней назад бывших заключенными. Теперь эти люди с землистыми лицами, опухшими от долгого пребывания в закрытом помещении и плохой пищи, казалось, все еще не могли прийти в себя от этих неожиданных изменений не только в их жизни, но и в судьбе всей Литвы.
Когда Котов вместе с членами нового литовского правительства и представителями бывших политзаключенных вышел на ярко освещенную сцену, в зале раздались оглушительные аплодисменты.
Сев в президиуме рядом с Котовым, Эдвардас Гедрюс тихо рассказывал ему, как они с товарищем узнали, что их должны выпустить из каунасской тюрьмы, как их встретили у ворот. Эдвардас сказал Котову, что он был студентом.
— Где вы научились русскому языку? — спросил Котов, убедившись, что его знакомый довольно свободно говорит по-русски, только изредка останавливаясь и стараясь вспомнить полузабытое слово. Его речь была довольно правильна, но в ней явно чувствовался нерусский акцент.
— В основном в тюрьме, — ответил Эдвардас. — Там у нас были товарищи, которые совсем хорошо говорили. Вы знаете, без русской литературы…
Котову понравился этот парень. В нем было что-то, что сразу вызывало симпатию. Широкоплечий, он напоминал Котову тех молодых людей, которые уезжали из Москвы строить новые города и заводы.
Митинг открыла высокая, стройная женщина с темными, стянутыми в узел волосами. Она говорила низким, теплым голосом. Что-то необычное в ее облике делало ее незабываемой. Котов посмотрел на нее с особым интересом, когда его сосед, перейдя на шепот, чтобы не мешать другим, сообщил ему, что эта женщина воевала в Испании, сидела в тюрьме, была и в Советском Союзе.
— Любопытно, — сказал Котов. — Но ведь ей теперь не более тридцати. Когда же она успела?
«Да, здесь есть сильные люди, — подумал Котов, — и, наверное, хорошие люди. Они уже давно знают, по какому пути идти. Интересная девушка, действительно».
Выступал министр внутренних дел, очкастый человек со строгим лицом, волевым, суровым лбом. Его голос лился потоком. Эдвардас Гедрюс, стараясь перевести гостю все, что говорили ораторы, вдруг увидел в зале, недалеко от прохода, светлые глаза и высокий, ровный, детский лоб, на который падала такая милая прядь белокурых волос. Как это он не знал, что Эляна сегодня будет здесь?! Как было бы хорошо встретить ее сразу после митинга! Ведь в эти дни, которые мчатся как ураган, когда не успеваешь с одного места в другое, им совсем не удается видеться. И после похорон профессора Эдвардас еще ни разу не встретился с Эляной. Его сердце забилось сильнее, и он знал, что глаза Эляны смотрят на оратора, но видят только его. Почувствовав, что Эдвардас на нее смотрит, она покраснела.