жет, ему только так показалось. Нет, он может поклясться, это был тот самый. Эдвардас заметил и человека с бородкой клинышком — владельца магазина. «Ах, вот как, это вы, голубчики!»
— Держи их, держи! — закричал Андрюс, и в это же мгновение хлопнуло несколько выстрелов.
Кто стрелял — они или свои, — Эдвардас не понял. Ясно было только одно — щеголь, обернувшись, выстрелил несколько раз в Эдвардаса и Андрюса и полез через забор на улицу. Эдвардас и Андрюс, отправляясь сюда, принципиально не брали с собой оружия, хотя Леонас Виткус и предлагал: во-первых, оба не умели стрелять, а во-вторых, решили, что это не их дело, не для того сюда приехали (по правде говоря, теперь Эдвардас думал, что они к этому отнеслись, пожалуй, неправильно и не по-партийному). Кто-то из активистов догнал перелезающего через забор и схватил было за ноги, но тот не поддался и перевалился на другую сторону. Быстро вскочив, он помчался и исчез за домами. Двое других были еще хитрее — они, наверное, вспомнили, что в углу сада есть незапертая калитка. Отстреливаясь, они выскользнули из сада и исчезли за соседним домом. Активисты погнались за ними с криком:
— Лови, держи!
За домом снова хлопнули выстрелы. Один из активистов кричал:
— Доленга! Ей-богу, Доленга! Узнал!
Но тут Андрюс присел, ощупывая свою ногу, и свалился на траву.
— Что с тобой, Андрюс? — наклоняясь к нему, удивился Эдвардас.
— Кажется, они меня в ногу, гады…
Эдвардас пытался поднять друга, но тот стонал и не мог встать. Подбежал с револьвером в руке Леонас Виткус.
— Ушли, сукины дети! — запыхавшись, сказал он. — Надо было иначе всех расставить и вломиться в дом. А теперь вышло черт знает что такое… А здесь что, ранили товарища Варнялиса? Я сейчас…
И он, неловко сунув Эдвардасу револьвер, нагнулся над раненым. Эдвардас держал в руке холодную рукоятку, и ему казалось, что револьвер вот-вот выстрелит. И стало немножко смешно, когда он подумал, что Леонас Виткус, наверное, тоже впервые в жизни взял в руки оружие.
Андрюсу забинтовали раненую ногу носовыми платками и понесли его. Люди теперь начали стучаться в дверь домика. Долго никто не отвечал. Наконец загорелся свет, повернулся ключ, дверь открылась, и все вошли. В столовой стол ломился от еды и напитков. Посередине стояла еще не початая бутылка «Мартеля». Вошедших встретила высокая, стройная женщина в красном халатике, очень красивая. «Почему она в халате? — подумал Эдвардас. — Ведь она не могла сидеть в халате с этими?»
Женщина была молода, наверное лет двадцати четырех, ее гладкие черные волосы разделял прямой пробор, темные глаза горели, как уголья, под длинными, узкими черными бровями. Ноздри небольшого тонкого носа нервно раздувались. Хотя она и старалась владеть собой, ее волнение выдавали бледные, твердо сжатые губы и белые руки, почему-то поднятые к груди, как будто она ожидала удара.
— А, господин доктор! — сказала она, вдруг как-то странно улыбнувшись. Казалось, ее обрадовало, что среди вошедших был знакомый человек, а может быть, она издевалась, увидев в руке врача револьвер. — Вы сегодня такой необычный, сказала бы — своеобразный, господин доктор. И прошу объяснить, чего вы здесь ночью ищете. И весь этот шум…
— Вы прекрасно понимаете, чего мы ищем. Недавно здесь были…
— Сегодня у меня праздник. Гости. К сожалению, я буду вынуждена жаловаться. Ведь это, что ни говорите, господин доктор…
— Хороши гости — с револьверами… А жаловаться всегда успеете. Ну-ка, ребята, посмотрите, что в других комнатах, — резко и холодно сказал врач, и Эдвардас удивился твердости его голоса.
В комнате активисты ничего не нашли. В спальне гимназист Витартас из-под кровати вытащил ротатор и кипу отпечатанных на нем воззваний. Кто-то нашел за шкафом браунинг.
— А это что? — спросил Леонас Виткус, вглядываясь во вдруг угасшие глаза женщины.
— Как видите, — сказала она насмешливо, — ротатор.
— Вижу, — ответил врач. — Но кто печатал эти прокламации?
— Это уж мой секрет, — ответила женщина. — Вы этого не узнаете.
— Ну что же, все ясно. И оружие… Арестовать ее, — приказал Леонас Виткус.
Женщина смотрела на пришельцев с нескрываемым презрением и ненавистью, как будто была чем-то выше их. Это приводило их в бешенство. Эдвардас тоже начинал ее ненавидеть.
— Вы арестованы, — неизвестно зачем еще раз повторил Леонас Виткус. — Уведите ее, — обратился он к активистам. — А завтра мы поговорим…
— Уже сегодня. Только сегодня выборы в сейм, — снова улыбнулась она, высокомерно подняв голову.
— Это не важно, — почти закричал Леонас Виткус, — и попросил бы не учить нас…
— А я попросила бы вести себя благовоспитаннее, — сказала женщина. — Потом — мне надо переодеться. Может быть, позволите?
— Идите, только быстрее, — махнул рукой врач, и женщина в сопровождении двух человек вошла в соседнюю комнату.
Эдвардас с Виткусом уселись в углу столовой.
— Вот видите, товарищ Эдвардас, — тихо, как будто поверяя какие-то сокровенные мысли, сказал Виткус, — жизнь несколько сложнее, чем мы иногда думаем…
— Несомненно. А кто она?
— Кто? — повторил Леонас Виткус. — Вы думаете, я знаю? Служит в канцелярии прогимназии. Называется она, насколько помню, Ядвига Стумбрене. Мне говорили, что она любовница этого Доленги, вы знаете, бывшего управляющего Скардупяйским поместьем. У нее, наверное, и прятался… И вся эта банда… Они действительно устроили здесь что-то вроде штаба. Только не она здесь главная… Главных мы, увы, упустили. Никогда себе не прощу.
Он встал и нервно заходил по комнате.
— Не прощу… Не прощу…
За окном барабанил тяжелый дождь. Уже рассветало.
— И партия меня за это не похвалит. Активные враги, со своей печатью, вооруженные… Нетрудно представить, сколько они еще могут дел натворить. А у нас никакого опыта, как малые дети…
В зеленоватом свете занимающегося утра лицо Леонаса Виткуса казалось пепельным. Эдвардас хотел его успокоить, но понимал, что все слова будут неубедительными. Виткус правильно сознает свою ответственность и мучается, не сумев выполнить важное задание. Очень странно, но Эдвардас в глубине души был счастлив, что не ему придется за это отвечать. Ему самому казалась подлой такая мысль, но она таилась где-то в глубинах сознания, и он ничего не мог с собой сделать.
Открылась дверь соседней комнаты. Ядвига Стумбрене шла гордо, с улыбкой, словно на свидание. Она была в сером костюме, который подчеркивал линии ее тела. Изящная маленькая головка с черными блестящими волосами, белое кружево вокруг шеи. На руке плащ, в другой — маленький чемоданчик.
— Стерва, — услышал Эдвардас замечание одного активиста.
Женщина не могла не слышать этого слова, но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она прошла мимо них, воплощение гордости и красоты. Эдвардас увидел, как, услышав это слово. Виткус мучительно поморщился и хотел сказать активисту что-то резкое, но только передернул плечами и ничего не сказал.
Вслед за ними покинули дом и Эдвардас с Виткусом. Шел дождь, и по немощеной улице уже разлились лужи. Деревья по обеим сторонам, кусты, выглядывающие из садиков, — все блестело. Открывались двери домов, люди удивленно смотрели на мужчин, вышедших из дома, где жила Ядвига Стумбрене. Знают ли они, что здесь произошло? Наверное, ведь активисты — жители местечка и ближайших деревень. После ночных событий они разошлись по домам.
По улице прогрохотала длинная телега, полная молодежи. Телега была украшена березовыми ветвями, красные цветы горели на упряжи лошадей. Хотя дождь все еще шел, молодежь пела. Леонас Виткус поднял голову.
— А, это из Рамонай… Хорошие ребята, — и он улыбнулся очень доброй улыбкой. — Едут голосовать за новую жизнь. — Он взглянул на часы и добавил: — Скоро шесть. Начинается голосование. А выспимся мы, товарищ Эдвардас, когда все уже будет кончено.
По всем улицам местечка на рыночную площадь, к избирательному пункту, стекалось все больше и больше конных и пеших. Избирательный пункт снаружи тоже был украшен березовыми ветками. Ветер трепал намокшее от дождя, потяжелевшее красное знамя.
День начинался. Эдвардас чувствовал страшную усталость. Он прошел площадь и направился к пункту. Кивком головы поздоровался со всеми и сел за стол. Он сидел здесь долго, наверное несколько часов, а люди все шли и шли. Потом он вспомнил Варнялиса, которого отнесли на квартиру Виткуса, и решил сходить к нему.
Он открыл дверь и у окна, на железной кровати, сразу увидел Андрюса. Их глаза встретились.
— В такое время я, как нарочно, ногу подставил. Лежу вот теперь как бревно. Никакой от меня пользы, только другим забота, — печальным голосом сказал Андрюс.
Эдвардас уселся рядом.
— Держись, Андрюс, — искренне сочувствуя, успокаивал он товарища. — Я был на избирательном пункте. Все идет хорошо, эти сукины сыны ничего не добились.
— Правда? — обрадовался Варнялис, даже глаза у него заблестели.
— Правда, Андрюс, сущая правда… А тебе очень больно?
— Да нет, не так чтобы очень, — ответил Андрюс. — Теперь вроде сильнее ломит, а вначале и не почувствовал.
Андрюс долго смотрел на усталое лицо Эдвардаса, потом по-детски улыбнулся и сказал:
— Вот черт, говорят, целый месяц лежать придется. Кажется, кость задело. Самую малость. А время дорого, вот что бесит. Но что поделаешь? Классовая борьба!
21
Каролис никак не мог отоспаться. Спал, кажется, долго, как спит человек после трудного путешествия, когда от усталости ноют суставы и нет сил открыть глаза, поднять тяжелые веки. Сон был глубокий, без сновидений, и когда наконец он проснулся и увидел на стене зеленый пейзаж — еще давно-давно, на старой квартире, мама подарила его Каролису при переходе в следующий класс, — на него нахлынули воспоминания. Мама! Ему показалось, что он снова маленький стриженый гимназист, которому так не хотелось вставать рано утром и идти в гимназию. Как далеко то время! Но и теперь он чувствует на лбу прохладную мамину руку — она озабоченно проверяет, нет ли у него температуры.