— Ну да, в тридцать четвертом.
— Значит, точнее говоря, даже с тридцать четвертого. Ведь он был тогда у нас на новоселье, верно?
Эляна и Каролис поняли, что они говорят о Пятрасе.
— Так не узнаете? — снова повторила женщина.
— Вспоминаю, брат говорил о вас, — наконец сказала Эляна. — Может быть, хотите кофе?
— О нет, нет! — ответил мужчина. — Благодарю. Мы уже завтракали. Прошу не беспокоиться. Мы вот поговорить хотели, — добавил он, посмотрев на Каролиса.
— Со мной? — спросил Каролис.
— Вот именно с вами. Посоветовались с женой, и говорю: «Зайдем». Ведь вы вернулись из этой… ну, из этой тюрьмы… А с господином Пятрасом мы и впрямь хорошие друзья…
— А как же, еще недавно у госпожи Марты в поместье были, — объяснила женщина, улыбаясь и, наверное, с удовольствием вспоминая об этом дне. — Такие, знаете ли, хорошие люди, приятные… И господин министр был, и Вирпша, этот его племянник… И у госпожи Марты так, знаете, все со вкусом, и сама она такая элегантная… Очень уж люди, так сказать… очень…
— Ну, и что вы от меня хотите? — холодно спросил Каролис.
— Так, знаете, поговорить. Хотел через вашего братца, так сказать, встретиться… Но его, знаете, нету… — бубнил Далба-Далбайтис.
— Говорят, уехал. А куда уехал, никто и не знает. И дома никто, и в конторе… — добавила Далбайтене. — Скорее всего, говорят, в Палангу, к жене.
— А дело, знаете ли, важное, хотя и не особенно срочное, — сказал Далба-Далбайтис и вытер платком лоб. — Это вообще, господин Карейва, даже не дело, а просто со знающим человеком по душам…
— Почему вы меня считаете таким знающим?
— А кто же может теперь знать лучше вас? — Далбайтене заискивающе смотрела на Каролиса. — Ведь вы, господин Карейва, и есть этот самый коммунист…
Эляна взглянула на брата и, увидев выражение его лица, чуть не прыснула. Но Каролис справился с собой и сказал:
— Допустим, что я и есть этот самый коммунист. Какое же у вас ко мне дело?
— Позвольте, я все вам объясню, — снова вежливо сказал Далба-Далбайтис, очень прямо сидя на стуле, положив одну руку на трость с утиной головой. — Знаете, я служил в армии, или, как теперь говорят, в буржуазной армии. Есть у меня чин полковника. И в армии я еще не совсем, но уже подумываю, пожалуй, и уйти…
— Уйти?
— Да. Что ж, знаете, и возраст и здоровье уже не те. Может, на пенсию, только не знаю, как сейчас с ней…
— Значит, вы насчет пенсии?
— Не только, не только… Я объясню. Это не так спешно. Но, знаете ли, мы с женой насчет домика боимся.
— У вас домик?
— Да, да, на жалованье выстроили, — вмешалась жена. — Я вот раньше учительницей работала. Каждый кирпичик, можно сказать, сами. Последний кусок изо рта… И домик построили. Знаете, не так и далеко — на улице Аукштайчю. Если будете проходить мимо, очень просим заглянуть. Ваш братец…
— Ну и что? Что с этим домиком?
— Видите ли, мы слышали, частные дома будут национализировать, — вполголоса, как будто по секрету, сказал Далба-Далбайтис.
— Но ведь ваш домик маленький, насколько я понимаю? Одноквартирный?
— Ну, не то чтобы совсем. Квартирки четыре будет. Только какие там квартиры! Комнатки, как карманы, маленькие, человеку показать стыдно, — снова заговорила Далбайтене.
— Если дом маленький, то, насколько я понимаю…
— Знаете, для нас маленький, а для кого-нибудь и большой, кто их там теперь знает… — продолжал Далба-Далбайтис. — Эх, всякое говорят…
— А что же говорят? — спросил Каролис, не в силах сдержать улыбку.
— Говорят, что все отнимут, господин… Карейва. Вам уж самим лучше знать, — снова сказала Далбайтене.
— Откуда же мне знать?
— Ну, господин Карейва, — тут улыбнулся и Далба-Далбайтис, — шутите вы, что ли? Вы теперь могущественный человек. Вы теперь все…
— Я — могущественный человек? — искренне удивился Каролис. — Откуда вы это взяли, что я могущественный человек? — Его все еще разбирал смех, но уже поднималось и возмущение.
— Может, я не так выразился… Прошу прощения. Но вы знакомы с теперешними властями. Мы вот посоветовались и говорим: «Надо заранее, пока еще не поздно».
— Послушайте, но ведь о национализации еще и разговора не было, — вмешалась Эляна.
Далба-Далбайтис подмигнул.
— Когда объявят, тогда уж пиши пропало, барышня, — сказал он. — Куй железо, пока горячо. Вот мы и решили, так сказать, заранее все выяснить.
Гость умолк. Молчала и его жена. Оба они внимательно всматривались в Каролиса, ожидая от него окончательного ответа.
— Послушайте, уважаемые, — с трудом владея собой, сказал Каролис, — я не понимаю, чего вы от меня хотите. Вы ведь слышали — будет созван Народный Сейм. Он издаст такие законы, которых потребует наш народ. Потребует народ национализировать — национализируют, и меня не спросят. И вас не будут спрашивать. Понятно вам?
— Все это так, — прервал его Далба-Далбайтис. — Я все понимаю. Но мы ведь знаем: законы для того, чтобы их, как говорится, и обойти можно было…
— Вы так думаете? — почти закричал Каролис.
— Мы задаром не хотим, — серьезно, без улыбочки, вмешалась Далбайтене. — Если вы нам поможете…
— Откровенно говоря, господин Карейва, — сказал Далба-Далбайтис, оглядываясь, как будто опасаясь, чтобы его не услышали чужие уши, — я сотни-другой не пожалею, если смазать там нужно или что… Не посчитайте за обиду, мы люди прямые, литовцы, привыкли честно платить за услуги…
— Что? — закричал Каролис, вскакивая с места, и Эляна увидела, как побледнело его лицо и задрожали губы. — Что вы сказали? Вон! Чтобы ноги вашей…
— Напрасно вы так горячитесь, господин Карейва, — сказала Далбайтене, пятясь к двери веранды. Она никак не могла понять, почему Каролис так сердится. — Мы с вашим братцем…
— Помолчи уж, помолчи! — одернул ее муж. — Что ты тут… — Потом, обращаясь к Каролису, добавил: — А вы, пожалуйста, не сердитесь. Мы — как люди. Что же в этом дурного? Пришли посоветоваться…
Далбайтене — кланяясь и извиняясь, а ее муж — высокомерно задрав голову, словно победитель или невинно оскорбленный, вышли с веранды и исчезли за углом дома.
— Нет, ты только представь! — бегал по веранде Каролис. — Вот тебе наша интеллигенция! И какой цинизм, а? Он не понимает, как можно без взятки. Ему это кажется естественным. Понимаешь? Проще простого…
— Глупые, мелкие людишки, — сказала Эляна. — Чего от них ждать? Имущество для них — все…
Она подошла к брату, взяла его под руку и напомнила:
— Мы забыли, Каролис, что нас ждет Юргис.
Каролис пожал ее локоть.
— Эх, правда, чего тут с ними… Хорошо, пойдем к нему.
В небольшой комнатке стоял широкий диван, или, как называл Юргис, топчан. Несколько мягких пуфов окружали низкий круглый столик, покрытый скатертью с литовским орнаментом. Эта комната Юргису чем-то напоминала его студенческую комнатку на rue des Écoles в Париже, только, конечно, она была больше, в ней очень много света — деревья сада не заслоняли окон, а в Париже его комната выходила окном на стену соседнего дома, и даже в ясный день в ней были сумерки. На деревянной полке лежали папки с репродукциями любимых художников Юргиса. По всей комнате валялись альбомы и рисунки, стены были увешаны пейзажами, портретами, натюрмортами.
Юргис, наверное, услышал их шаги и показался в глубине ателье. Теперь он был в широких рабочих штанах, в рубашке с открытым воротом.
— А, уважаемые гости! — сказал он, вынимая изо рта потухшую трубочку. — Просим, просим! А посетители ушли?
— О! Знал бы ты, какие это посетители… — сказала Эляна.
— Я сразу заметил, что от них добра не жди, и улизнул. Бесславно отступать с поля боя, а? Кажется, у вас там действительно был бой?
— Я с ними кое-как справился, — ответил Каролис уже со смехом, чувствуя, что его злость почти испарилась. — Послал их к черту.
Юргис даже не расслышал последних слов Каролиса.
Каролис ходил по комнатке Юргиса, внимательно рассматривая картины. Некоторые из них он видел, когда Юргис вернулся из Парижа на каникулы. Вот парижская улица, цветущие каштаны, умытые солнцем белые дома. Вот узкая улочка с дрожащими контурами людей, — это только разноцветные мазки кисти, но улица кажется полной жизни и движения. А вот и Каунас — дворы, ворота старых кварталов, костел Витаутаса, пристань.
Когда Каролис вошел в довольно просторное ателье Юргиса, его ослепил свет, падающий через большое окно в покатом потолке. Посредине ателье стоял закрытый мольберт.
— Это мои новые работы, — сказал Юргис, зажигая трубку и показывая развешанные на стенах ателье картины.
Да, это был целый мир, увиденный глазами влюбленного в жизнь человека. В этих картинах, изображавших в основном Каунас и его окрестности, было еще больше воздуха, солнца и красок. Вот широкая светлая лента Немана; посредине, на фоне синего неба, трепещет белый парус. Вот долина Мицкевича, наполненная зеленью и солнечным светом, который дрожит и сверкает среди листьев. Вот и гора Витаутаса — сотни разноцветных домиков, тоже утопающих в листве, в солнечных лучах. В углу ателье, на полу, большое полотно — «Каунас после дождя». Удивленный, восхищенный, никак не понимая, чем же так хороша эта картина, Каролис долго смотрел на полотно.
— Правда, прекрасно? — услышал он тихий вопрос Эляны.
— Да, прекрасно, иначе и не скажешь, — ответил Каролис, не в силах оторваться от картины, и почему-то вздохнул.
Он поднял взгляд на Юргиса и увидел, что тот, прищурив глаз, тоже с явным удовольствием смотрит на картину. Потом, взяв кистью с палитры краску, Юргис подошел к холсту и в нижнем углу поставил точку, которая еще больше оживила все — тротуар засветился влажным, отраженным в воде солнечным лучом.
Юргис показал несколько портретов. Это были его товарищи, просто знакомые и даже незнакомые люди — мужчины и женщины, которые, как знала Эляна, приходили позировать в ателье. Каролис долго смотрел на портрет рабочего с лопатой на плече, в дырявой войлочной шляпе. Лицо рабочего — простое, грубое, сотни таких лиц можно видеть каждый день в рабочих предместьях, в районах фабрик: большие усы, жилистая открытая шея, живые темные глаза. Каролис где-то уже видел такое лицо, ах, да, этот человек похож на Стримаса, с которым он сидел последние недели в тюрьме, только тот, на