— Как это — что в церкви делать? — удивился Бричка. — Бога восхвалять, за грехи молиться! Ксендзы дурному не научат. Как будто люди в церковь на танцы ходят?
Эдвардас не знал, смеяться ему или плакать. «Вот пень! — вертелось в голове. — Осел, настоящий осел! С виду приличный человек, а какой таки осел!» Он смотрел на Котова, как бы говоря ему: «Видите, какая темнота. Не подумайте, что все у нас пай-мальчики, умные, сознательные, только и мечтают о советском строе и как бы социализм побыстрее создать. Сами видите, какие у нас попадаются. И это — из рабочих…»
Но Стяпонас Бричка все-таки заинтересовал Котова.
— Насколько понимаю, ваш пасынок — учащийся средней школы. Для настоящей работы он еще молод. Кстати, почему вы дома — ведь сегодня, кажется, рабочий день?
— Кому рабочий, а кому и нет, — вдруг рассердившись, оборвал Котова Бричка. — Все демонстрировать пошли. А я вот лежу и думаю: дурак я, что ли, с молокососами по улицам бегать? Вчера с приятелями выпили малость — вот, думаю, хоть сегодня утром передых себе устрою.
— Нехорошо, — не вытерпел Эдвардас, — нехорошо, товарищ… господин Бричка. Ведь это большой праздник трудящихся — Народный Сейм…
— А какое мне дело до всех этих ваших праздников да сеймов! Они мне ни лита не принесли и не принесут, эти ваши праздники и демонстрации. Я не такой, как другие, откровенно, господа, скажу. Кхм… может, еще папироску…
На этот раз свой портсигар открыл Котов.
— Спасибо, господин. Большое спасибо, что пожалели бедного рабочего, — закивал головой Стяпонас, снова затягиваясь дымом. — А табачок хороший…
— Однако известно ли вам, — сказал Котов, обращаясь к своему собеседнику, — известно ли вам, что Литва теперь будет советской республикой, что она решила вступить в Советский Союз? Понимаете, совсем иная жизнь начнется для трудящихся. Как же вы так?
— За курево спасибо, — ответил Стяпонас Бричка. — Что не погордились, зашли в дом — спасибо. А вашим сказкам пусть дураки верят. Советская республика, советская власть — все только об этом и твердят. А что мне от этого, скажите, какая мне от этого польза, а? Вот насчет чего хочу, чтобы вы ответили. Как я жил в этой халупе, так и буду жить, а богатые как жили в своих особняках, так и будут жить? Надеюсь, вам моя мысль понятна, господа?
— То-то и есть, что не будут жить, — спокойно сказал Котов. — Вот сами убедитесь. Я вижу, как вы здесь живете. Действительно, мерзко, когда людям приходится жить так, как тут, в вашей… Бразилии или как вы еще это место называете. Я уверен, что вам дадут новую, приличную квартиру, как и полагается рабочему.
— Дадут квартиру… Дадут квартиру… Все шуточки… Как-то на правду не смахивает, господин подполковник, — ответил Стяпонас Бричка. — Всякая власть только и знает, что обещания давать! Сами видите, как мы живем. Собака бы с горя подохла.
— Советская власть — власть трудящихся, — добавил Эдвардас. — Жизнь рабочего человека теперь изменится, и изменится к лучшему, теперь сами рабочие и крестьяне всем будут заправлять, а не господа. Это же очень просто, почему вы никак не можете понять?
— Жди, пока рак свистнет, — ответил Бричка, сплюнул и босой пяткой растер плевок. — Вашими бы устами мед пить, — сказал он помягче. — Не сердитесь на меня, простого человека, — слишком я много видел, огонь и воду, так сказать, прошел, чтобы вам поверить.
По тропинке поднималась очень худая женщина в выцветшем платье, с выгоревшими на солнце волосами. По карим красивым глазам Эдвардас сразу понял, что это мать Андрюса.
— Вот жена возвращается, — сказал Стяпонас Бричка. — Они к тебе, — обратился он к жене. — Дело у них.
— Ко мне? — удивилась женщина, и в ее глазах показались смущение и испуг.
— Да, — встал Эдвардас, подавая женщине руку. — Знаете, я недавно, перед выборами, был в Шиленай. Ваш Андрюс очень просил зайти к вам и сказать…
Он отвел мать Андрюса в сторонку и осторожно рассказал, как ранили Андрюса. Услышав об этом, мать испугалась и заплакала. Эдвардас ее успокаивал:
— Нет ни малейшей опасности. Через неделю уже будет дома. Ему нужно было чуточку полежать. Только нога, самую малость. А мы с Андрюсом очень подружились, — добавил он. — Ваш сын такой замечательный парень — умный, веселый, общительный.
— А я скажу, что он бродяга, — услышав разговор Эдвардаса и Варнялене, вмешался Бричка. — Не я буду, если не всыплю как следует, когда вернется. Не будет у меня шляться по свету, пес вшивый, работать пойдет. Что там с ним, с паршивцем, случилось? Посадили небось? Говорил, чтоб не совался…
С упреком посмотрела мать на Бричку, но ничего не сказала.
— Вот так каждый день и воюем, — сказал хозяин дома. — Никак насчет воспитания не договоримся. Моя жена сама нищая, а хочет его барчуком сделать. А я вот думаю: нам баре не нужны, пусть будет рабочий человек, как и мы все, — вот что я думаю. Понятно?
— Понятно-то понятно, — ответил Эдвардас, — но вы все-таки неправы. Вот, к примеру, мой отец тоже рабочий, сам я из Шанчяй. Думаете, легко ему было пускать меня в гимназию? Еще труднее было, когда я поступал в университет. Вы же знаете, там действительно учились в основном одни дети буржуев. И вы думаете, мне захотелось стать барином? Ничего подобного! Я такой же трудящийся, как и мой отец!
— Это все сказочки, господин, — отрезал Стяпонас Бричка. — Кто получает образование, тот о нас, рабочих, забывает, хоть бы и из нас вышел. Только и норовит, чтобы с рабочего девять шкур содрать.
— Вы мужа моего не слушайте, нрав у него такой — обязательно должен на своем настоять, — немного осмелев, сказала мать Андрюса Варнялиса. — А ты бы лучше помолчал, Стяпонас, не приставал к господам с разговорами…
Бричке не понравились слова жены, и он, не стесняясь гостей, закричал:
— Молчи, а то я тебе покажу! Разлаялась, открыла пасть, как сука! Начхать мне на твоих господ! Я здесь хозяин и прошу, чтобы меня не учили! Если не нравится, пусть катятся, откуда пришли, я их сюда не приглашал.
Котов не мог понять, почему Бричка вдруг так рассердился, — тот теперь кричал по-литовски, и Котов только по интонации догадывался, что он ругается.
— Простите, господа, видите, какой он у меня, — печально сказала женщина. — Постыдился бы! Срам перед людьми… — умоляла она мужа.
Но на Бричку, наверное, нашел приступ бешенства. Он вдруг стал совершенно другим человеком — вскочив со скамейки, размахивал руками, что-то выкрикивал, топал ногами, и трудно было поверить, что еще минуту назад он говорил вежливо и спокойно.
— А вы бы помолчали! — неожиданно воскликнул и Котов, он весь покраснел и сжал кулаки. — Чего раскричались, чего орете, как сумасшедший?
Стяпонас Бричка на минуту остановился — его, наверное, удивила резкость Андрея Котова. Исподлобья он глянул на подполковника, и тот невольно залюбовался его красивым лицом с густой золотистой щетиной. Он еле сдержал улыбку, но Бричка снова сердито заворчал, как медведь, и шагнул к нему.
— В своем доме я хозяин! Понятно? Никто вас не приглашал читать проповеди! Непрошеным гостям только одна дорога — вон!
— Ну-ну-ну! — тихо, но строго сказал подполковник, выступая вперед и медленно поднимая правый кулак. — Подумайте, что говорите! Как вам не стыдно! Вы ведете себя как… как…
— А вы что, драться? Только тронь! — сверкнул глазами Бричка.
Котов тут же опомнился, пожалел, что поддался приливу гнева, и опустил кулак.
— Знаете что, нам лучше уйти, — шепотом сказал ему Эдвардас. — Видите, на кого он похож. Чего это он так взъярился?
— Такой, наверное, характер, черт его подери, — ответил Котов. — Пойдем, что ли?
И они стали спускаться с горы.
— Простите, господа, не сердитесь на нас, — услышали они слова матери Андрюса.
Эдвардас обернулся и сказал:
— Нас простите за вторжение. Если бы не Андрюс…
— Спасибо, большое спасибо! — все благодарила женщина. — Если увидите Андрюкаса…
Крики и ругань Стяпонаса Брички были слышны еще на дороге, когда они садились в машину подполковника.
— Ого, трудный экземпляр! — сказал Котов и, посмотрев на Эдвардаса, увидел, как взволнован его друг. — Но вы не унывайте, Эдуард Казимирович. Мне кажется, вы думаете, что все люди должны быть как ангелы. А они просто люди, многие даже злые, деморализованные условиями жизни, у них старые привычки, они пьяницы, матерщинники, лентяи. И что вы думаете — ведь и такие люди, не только светлые, сознательные, должны будут у вас строить социализм.
— Я, вообще говоря, человек спокойный, — ответил Эдвардас, — но тоже с трудом сдержался, чуть не ударил этого типа по физиономии. Только подумал, что сам против него не устою, если он руку поднимет…
— А я погорячился… Руки чешутся, когда при тебе человек такое себе позволяет. Чуть-чуть не дал ему по физиономии, понимаете? Но так нельзя. Не стоит. Наши задачи, дорогой мой, гораздо серьезнее, чем драка с пьяницами.
Эдвардасу пришло в голову, что он сегодня уже второй раз сталкивается с пьяными: утром — с братом, а теперь… «Ну и денек! — подумал Эдвардас. — И зачем я сюда потащил Котова? Никогда не думал, что у нас, даже в Каунасе, сохранились такие тупые пни, темные головы! Бедный Варнялис… И его мать — на кого она похожа, смотреть страшно!»
Из Жалякальниса машина снова вернулась в город. Обоим хотелось пить. Эдвардас пригласил Котова в гостиницу и попросил принести пива в номер. Теперь вся беседа с Бричкой казалась обоим скорее комичной. Весь разговор с ним — и его деланная вежливость вначале, и откровенная наглость в конце — теперь вызывал у них смех.
Зазвонил телефон. «Эляна! — подумал Эдвардас с радостью, — Эляна! Она! Только она!» Эдвардас хотел лишь одного — услышать ее. Как он по ней истосковался! Но в трубке раздался мужской голос. Секретарь редакции сообщил неожиданную новость — его, Эдвардаса, посылают в Москву с делегацией Народного Сейма! Секретарь еще сообщил, что редактор очень доволен его очерками из Шиленай.
— Ох, Андрей Иванович! — положив трубку, вскочил из-за стола Эдвардас. — Можете меня поздравить: я еду в Москву!