Пятрас не поднял глаз и не посмотрел на браслет. Он ничего не сказал барышне Виктории. Он только вскочил из-за стола и забегал по комнате, по балкону и снова по комнате. Барышня Виктория принесла Пятрасу снизу стакан холодного домашнего кваса. Он выпил, поставил стакан на стол и снова ходил, снова читал письмо, потом скомкал его и швырнул на пол. Спустя некоторое время он поднял скомканное письмо, расправил и положил на стол, но больше к нему не прикоснулся.
«Вот я и похож на пошлого, глупого, обманутого мужа, героя неинтересного бульварного романа, — думал Пятрас. — Она убежала… Этот подлец, этот молокосос с большим самомнением показался ей достойнее, интереснее меня. А может быть, ей просто был нужен новый самец… Да, да, ей был нужен жеребец, этой немке, этой девке, которую я поднял из грязи и сделал одной из первых женщин Каунаса… Все они такие… все такие…»
Что делать дальше? Оставаться в Паланге? Нет, он не может жить здесь ни дня. Особенно здесь, в этих комнатах, в этой спальне за занавеской. Он отдернул занавеску. Прижавшись друг к другу, там стояли две голые кушетки.
— Одеяла она взяла с собой, — сказала барышня Виктория, и только теперь Пятрас заметил, что эта женщина все еще стоит в комнате.
Взяла… Наверное, лежат теперь под этими одеялами, развратничают, а он здесь… Что же ему делать, что делать? Вернуться в Каунас? В квартиру, где никто не ждет?.. Может, там его уже ищет новая, коммунистическая служба безопасности? Кто он? Сегодня так называемый господин Альбертас назвал его настоящим именем — немецким шпионом. Это очень жестоко, но все-таки правда. И от этого теперь никуда не уйдешь. «А Борхерт страшно нервничал, когда узнал, что в Каунас идут советские танки. Он лучше меня понимал, чем это пахнет, если в сейфе конторы Карейвы будут обнаружены некоторые документы. Наверное, не напрасно он так внимательно отбирал их и сжигал…»
Не все пути перед ним еще закрыты. Он, наверное, еще может перейти границу… Чтобы найти Марту?.. Нет, нет, он ее уже не будет никогда искать, даже если она вернется, будет целовать ему руки, ноги, он никогда, никогда не простит и не забудет то, что она сделала! Такие вещи не забывают и не прощают.
Но здесь ему не жить. Он не может оставаться среди этих новых людей. Между ними нет ничего общего. Ему надо перейти границу. Надо, обязательно нужно, как можно быстрее. Еще день-два — и будет поздно. А теперь, как ему говорил старый агент службы безопасности, дорога еще открыта. И он решил подождать сумерек — тогда будет безопаснее — и искать этого Велюонишкиса…
Проснувшись в Клайпеде, в комнате гостиницы «Виктория», в которой ему несколько раз приходилось останавливаться и раньше, когда Клайпеда еще принадлежала Литве, Пятрас Карейва почувствовал сильную головную боль. Он с трудом разомкнул запухшие глаза и на столике у кровати стал искать коробку сигарет, которую здесь положил, когда под утро входил в комнату.
Пятрас очень хорошо все помнил: господина Велюонишкиса — могучего лысого господина, который знал его, но откуда и как — непонятно; своего проводника за границу, которого ему дал Велюонишкис — худого, со впалой грудью, наверное чахоточного, — он курил без остановки и за все это время не сказал Пятрасу двух слов; напряженный момент, когда через лес у Нимерзате, даже не увидев пограничников этой стороны, он перешел рубеж. Немецкий пограничник передал Пятраса своему напарнику, который привел его в кирпичное здание пограничной службы. Здесь светила очень яркая электрическая лампа, на стене висел портрет Гитлера, а за столом сидел лейтенант и слушал по радио бравурную музыку из Берлина. Пятраса Карейву встретили довольно вежливо — лейтенант, наверное, сразу понял, что это важное лицо (в эти дни он их принял немало), предложил ему сигарету и, вытащив из радиостолика две рюмки, наполнил их из стоявшей там же бутылки «Асбах Уральт». Пятрас с удовольствием выпил и закурил, чувствуя своеобразное облегчение, которое всегда приходит к человеку, когда он после долгих сомнений принимает то или иное окончательное решение.
Лейтенант предложил ему заполнить анкету, взял документы Пятраса, и через полчаса легковая машина последней модели — он заметил марку и некоторые усовершенствования — уже везла его в Клайпеду. В окно машины он увидел на полях зенитные пушки, поднявшие кверху тонкие стволы. Пушки быстро исчезали в утреннем тумане. Уже светало, и Пятрас видел окопы, в них — большие полевые пушки, замаскированные сверху зеленым брезентом и ветками деревьев. Несколько десятков танков стояли один за другим у развилки дороги на Кретингу. «Ничто не кончилось, — подумал Пятрас, вспомнив господина Альбертаса. — Все только начинается». Ему стало холодно, может быть от утренней прохлады, и он вдруг начал жалеть, зачем приехал сюда. Но вернуться было поздно. А по правде говоря — и некуда. Дорога назад закрылась.
Показались предместья Клайпеды, казармы, потом вокзал; проехав немного по пустынной Лиепайской улице, машина повернула направо, потом налево и остановилась у гостиницы «Виктория». Пятрас вошел в вестибюль, заполнил еще одну анкету, и его провели прямо в комнату. Сопровождающий пожелал ему приятной ночи, потом поднял руку и, прокричав: «Хайль Гитлер!», ушел, а Пятрас лег и сразу заснул тяжелым сном усталого человека.
…Теперь он думал о своем положении. Немцы встретили его хорошо, и ему было ясно, что они так себя ведут с ним не только из-за красивых глаз. Наверное, они сразу сделали выводы из анкеты и пропустили его в Клайпеду. Встреча в Нимерзате и путешествие от границы до гостиницы «Виктория» явно показывали, что немцы считают его полезным для себя человеком.
Когда Пятрас Карейва кончил одеваться, в его дверь постучали. Он повернул ключ, дверь тихо открылась, и Пятрас чуть не вскрикнул от удивления — перед ним стояли министр с женой! Министр был все такой же маленький, толстый, лысый, его жена — такая же высокая, костлявая, с очками на мясистом носу. Оба они, казалось, страшно обрадовались, увидев Карейву, министр бросился Пятрасу на шею. Они поцеловались как старые друзья, потом Пятраса обняла министерша, и он почувствовал, как по его лицу бегут ее слезы.
Пятрас пригласил министра с женой в комнату. Они в изнеможении упали на кушетку и удивленно, все еще не веря своим глазам, смотрели на Пятраса.
— Боже мой, боже мой, ты посмотри только, Медардас, ведь это господин Пятрас! — волновалась министерша, сняв очки и утирая платком неудержимые слезы. — Господин Пятрас, вы же оттуда? Скажите, это правда — здесь рассказывают, что в долине Мицкевича…
— Что же, мадам, в долине Мицкевича?
— Виселицы. Говорят, виселицы стоят…
Пятрас махнул рукой.
— Какая чушь!
— Я вот тоже ей доказывал, а она все не верит, — вмешался министр. — Но послушайте, господин Карейва, это правда, что в Каунасе на прошлой неделе было восстание против коммунистов?
— Восстание? — еще больше удивился Пятрас. — Послушайте, кто же мог восстать? Вы же видели — этот так называемый народ только и ждал коммунистов. Это их власть.
— Кто ждал, а кто и не ждал, — снова заговорила министерша. — Боже мой, смотрю я на вас, господин Пятрас, и все не могу поверить… Вот-вот, — она снова вернулась к прежней теме, — вы говорите — народ… Но ведь, кроме этого народа, в Каунасе, в Литве есть и приличные люди. Говорят, были и убитые… Полковник Далба-Далбайтис, говорят, убит…
Пятрас криво усмехнулся и снова махнул рукой. «Дураки, — подумал он. — Неужели со временем я тоже стану таким кретином?»
— А что вы делаете здесь, в Клайпеде? — спросил он и сразу увидел разочарование на лицах министра и его жены.
— Да ничего, — виновато улыбнулся министр. — Вот сидим и ждем. Знаете, нам удалось вывезти капельку дорогих вещей, самую малость… И немецкая власть нам сочувствует. Я думаю, она и вас не оставит… Так вот и живем…
— Господин Пятрас, — министерша вопросительно смотрела на него сквозь стекла очков, снова надетых на мясистый нос, — господин Пятрас, как вы думаете, когда мы вернемся в Каунас? Герр Крамер — правда, вы, кажется, с ним незнакомы — утверждает, что уже скоро, но никто, никто, знаете ли, не хочет нам сказать…
— Думаю, что не скоро, — вздохнув, ответил Пятрас. Потом он подумал и добавил: — Мы можем вернуться только в случае войны, понимаете? Если между Германией и Советским Союзом начнется война.
— Но ведь это ужасно, господин Пятрас! — воскликнула министерша. — Но это ведь ужасно! Неужели нельзя как-нибудь иначе, без войны?
— Думаю, что нет, — коротко ответил Пятрас.
Все смолкли, словно столкнувшись с неразрешимой загадкой. Потом министр вскочил с кушетки, несколько раз пробежался по комнате, остановился перед Пятрасом, сидевшим у стола, и, указывая пальцем куда-то вниз, молвил:
— А я, детки, знаете ли, верю в наших патриотов. Они уже поднимали Литву ото сна во времена «Аушры». И теперь они… Конечно, против такой страны они одни ничего не сделают. Вот почему мы должны идти вместе с Германией. Но мы победим.
— Да, да, другого пути как будто и не остается, — ответил Пятрас.
С новой болью он вспомнил о Марте. Кстати, ведь он, этот негодяй, — племянник министра. Может быть, министр и его жена уже знают о всей этой истории… Где же он? Если бежал из Паланги, значит, скорее всего, тоже в Клайпеде?
Словно угадав его мысль, жена министра вдруг засуетилась:
— Господин Пятрас, я вижу вас одного… А где же госпожа Марта? Она осталась в Литве?
Пятрас стиснул зубы: притворяется министерша или действительно ничего не знает?
— Менее всего приятно, мадам, говорить о своих семейных делах, — сказал он, — но, если вы настаиваете, я вам сразу скажу: она вчера убежала из Паланги в Германию с… с известным вам Стасисом Вирпшей!
— Господи, господи! — закричала министерша. — Не может быть! Что вы говорите, господин Пятрас! Когда? Где? Как? Вы действительно сказали нам самую большую, поверьте, самую большую новость! Но как он посмел? Как он посмел, этот негодяй? Послушай, Медардас, как он посмел? — Она смотрела на мужа, который, услышав новость, только разводил руками, не зная, верить или нет. — Говорите, в Германию? Значит, он, наверное, где-нибудь здесь, тоже в Клайпеде, верно, Меда