рдас? Поверьте, господин Пятрас, я ему, этому бесстыднику, уши надеру! Как это можно?.. Послушай, Медардас, надо тотчас же пойти к господину Крамеру — он уж наверняка знает, где Стасис. Я ему уши надеру, этому гадкому мальчишке!.. Ты только подумай, Медардас, подумай только…
Волнение министерши было слишком естественным, чтобы Пятрас мог сомневаться в том, что она и ее муж действительно ничего не знали. Все-таки странно, что они так быстро пронюхали, что в Клайпеду прибыл он, Пятрас Карейва, а ничего не слыхали о них… Наверное, Стасису Вирпше и Марте помог перейти границу кто-то другой, а не Велюонишкис: трудно представить, чтобы и Велюонишкис, которому все известно, ни слова не сказал Пятрасу. А может, он не знал, что с Вирпшей была его жена? Пятрас сам тогда ни о чем не спрашивал Велюонишкиса.
Так или иначе, Пятрасу и министру с женой вся история казалась довольно темной, и только Крамер, один только Крамер, как думала министерша, мог дать ответ, где находятся Марта и Стасис Вирпша.
— Да, да, надо идти к господину Крамеру, — повторяла министерша. — Вы с ним незнакомы, господин Пятрас?
— Впервые слышу эту фамилию, — ответил Пятрас.
— Так я вам скажу, — шепотом сказала министерша, осмотревшись, приложив палец к губам. — Только поймите — все строго entre nous[22], господин Пятрас! Господина Крамера мы вывезли из Каунаса по просьбе отца Иеронимаса. (Правда, вы его тоже, наверное, не знали? О, какие это необыкновенные люди, отец Иеронимас и отец Целестинас! Они взялись смотреть за нашим домиком, пока мы не вернемся в Каунас.) Представьте себе, когда мы уезжали из дома, подъезжаем к костелу Кармелитов, у ворот стоит элегантный господин и сморкается в белый платок (это был условный знак, нам отец Иеронимас объяснил). Это как раз и был, как оказалось, господин Крамер, которому как можно быстрее надо было уехать из Каунаса и из Литвы. Знаете, господин Пятрас, нам так везло, такая удача — доехали до рубежа у Кибартай и прекрасно перешли границу, только несколько чемоданов там осталось, потому что шофер, как только все понял, с частью вещей убежал. А мы, знаете ли, благополучно, и драгоценности тоже при нас… А господин Крамер очень был благодарен, и он сам нас вызвал в Клайпеду и временно поселил в «Виктории». Здесь, в городе, как раз находится его учреждение… Потом, говорил он, он отправит нас в Кенигсберг или Берлин.
— Какое учреждение? — спросил Пятрас, внимательно слушая болтовню министерши.
— Какое учреждение? — переспросил министр, давая понять, что на этот вопрос сам хочет ответить Пятрасу. — Трудно сказать, какое это учреждение. Но господин Крамер был в Литве, он хорошо знал некоторых наших правящих людей, сам жил там отшельником, чтобы меньше на глаза попадаться, вел с властями какие-то переговоры, он даже по-литовски немного говорит, конечно с акцентом, но не так уж плохо, и, когда так неожиданно изменилось правительство, ему угрожала опасность.
— Ага, я начинаю немного понимать, — поморщился Пятрас.
— Вот-вот, — говорил министр, несмотря на недовольный взгляд жены. — А здесь он, насколько можно понять, организовывает прибалтийскую эмиграцию.
— Ясно, — сказал Пятрас, — теперь мне совершенно ясно.
В это время в дверь снова постучали. Вошел вчерашний спутник Пятраса. Подняв кверху руку и вскрикнув: «Хайль Гитлер!», он вручил Пятрасу запечатанный пакет, снова повторил ту же церемонию и вышел из комнаты.
Пятрас вскрыл конверт. Это была короткая записка, написанная по-немецки, с подписью Крамера, приглашающая Пятраса сегодня же между двумя и тремя зайти к нему на набережную Данге, № 14.
— Может быть, от Крамера? Этого парня я где-то встречал, — сказал министр.
— Да, от Крамера. Он приглашает меня зайти, — ответил Пятрас.
— Какой человек, какой человек! — снова заговорила министерша. — Он вам, господин Пятрас, и о Марте и об этом гадком Стасисе все расскажет. Ему все известно. А я, Медардас, Стасису все равно уши надеру. Будьте спокойны, господин Пятрас. Пойдем, Медардас! Тебе обязательно надо перед обедом погулять. Хотя, знаете ли, господин Пятрас, кормят они ужасно плохо, — уже шепотом сказала она. — Wassersuppe[23], две картофелины, а мяса и хлеба почти не дают… И все страшно дорого. Но что поделаешь… Может, недолго…
Пятрас облегченно вздохнул, когда министр с женой вышли. Болтовня министерши его утомляла, но, с другой стороны, и несколько успокаивала. Даже очень хорошо, что он сразу узнал, с кем будет иметь дело, кто такой этот Крамер.
Голова все еще трещала. Пятрас Карейва вышел на улицу. И у гостиницы «Виктория», и на центральной Лиепайской улице было очень тихо, как будто Клайпеда, после того как ее покинули литовцы, совсем вымерла. Он шел по улице, смотрел на витрины, и ему казалось, что из этого когда-то богатого города вдруг исчезли хорошие товары и покупатели. Хотелось пить, но он вспомнил, что у него нет немецких денег. Когда часы показали ровно два, Пятрас миновал дом, где находилась редакция «Memeler Dampfboot»[24], и направился к речке Данге. Был теплый ясный день. Пятраса охватывало беспокойство, хотя он и старался владеть собой. Что будет дальше? Что он будет здесь делать, среди этих людей, таких чужих для него? Министр с женой ни словом не обмолвились о Клайпеде, которую, как ни крути, сам Гитлер, а не кто-нибудь другой, оторвал от Литвы, и вот теперь они здесь, у врагов, и какая судьба ждет Клайпеду и Литву, их самих, отколовшихся от своей нации, от своей земли?
По улице прошел отряд гитлерюгенда. Десяти-пятнадцатилетние мальчишки в полувоенной форме, с военной песней шагали мимо, печатая коваными сапогами шаг. Впереди шли барабанщики, они бойко били палочками. И грохот барабанов, и лающая песня вызывали неприятное чувство, как будто эти дети кого-то провожали на виселицу. По улицам шли редкие прохожие, они совсем не обращали внимания на этот отряд — наверное, привыкли.
В приемной у телефона Пятрас Карейва увидел белокурого завитого парня в форме войск СС. Пятрас предъявил ему записку Крамера, и эсэсовец пропустил его в просторный, светлый кабинет, окна которого выходили на речку. В окна светило солнце, большие белые квадраты лежали на ковре, а в простенке, в тени, сидел за столом еще не старый, довольно красивый, седеющий человек с твердыми стальными глазами, с глубоким шрамом под правым глазом. Он был в военной форме. Когда Пятрас Карейва вошел в кабинет, Крамер поднял голову, равнодушно, как показалось Пятрасу, посмотрел на него и указал на стул перед буковым письменным столом, на котором лежала кипа красных папок и стояла тяжелая мраморная чернильница с латунной пантерой.
— Герр Петер Карейва? — спросил он, вонзая в вошедшего холодный стальной взгляд.
— Я получил записку, наверное, с вашей подписью? — отвечая на правильном немецком языке, Пятрас протянул ему пакет.
Крамер взял пакет, повертел в руках и положил перед собой на стол.
— Вы хорошо говорите по-немецки, — одобрительно сказал он. Потом, помолчав, спросил: — Убежали от большевиков?
— Да. И хотел бы знать…
— Служили в армии? Летчик?
— Да. Но из армии я ушел…
— Знаю, — прервал его Крамер, и трудно было понять, допрашивает он Пятраса или пытается говорить с ним дружески. — У вас в Каунасе было представительство автомашин?
— Да.
— И вы оставили все — имущество, положение, жену? — в голосе Крамера звучало сочувствие, а может, насмешка — трудно было понять.
— Я хочу сказать, что…
— Я очень вам сочувствую, герр Карейва. Вашему положению не позавидуешь.
Оба помолчали. Казалось, Крамер о чем-то думает. Он протянул Пятрасу коробку сигарет. Они закурили. Пятрас чуть не поморщился — табак был очень плохой, наверное пополам с пропитанной какими-то химическими веществами бумагой.
— Вы интеллигент, герр Карейва, — наконец снова заговорил Крамер. — Позвольте говорить с вами откровенно. В двадцати пяти километрах от нас стоит Красная Армия. Там начинается другой мир — Азия.
— Однако, герр Крамер, — прервал его Пятрас, — с каких это пор Литва стала Азией?
— Прошу меня не прерывать, когда я говорю, — резко, по-военному сказал Крамер. — Я говорю о большевизме, для нас с вами не только неприемлемом, но и враждебном по своей природе. Вы понимаете? Я это называю Азией!
Пятрас молчал. Он чувствовал, что Крамер хочет дать ему понять, кто из них главный. Он, наверное, хочет, чтобы Пятрас осознал, что нет никакого смысла противоречить ему или иметь собственное мнение…
— В мире, или, вернее, в том пространстве, в котором мы с вами живем, герр Карейва, сегодня друг против друга стоят две доктрины — национал-социализм и коммунизм, — холодно, четко, как будто на трибуне, говорил Крамер. — Коммунизм рвется в Европу, принося туда азиатскую анархию, а национал-социализм стремится создать новую Европу, с новым порядком, которым будет руководить Адольф Гитлер.
— А малые нации? Литва? — почти закричал Пятрас.
Крамер улыбнулся холодной улыбкой.
— Ее судьба сама собою решится вместе с вопросом всего Восточного пространства.
— Но мне не ясно…
— Что не ясно? — приподнялся за столом Крамер. — Все ясно, герр Карейва. Если вы хотите найти свое место в новой Европе будущего, вы должны помочь фюреру, помочь рейху в его борьбе.
— Но ведь между Германией и Советским Союзом заключен пакт о ненападении…
— Я знаю. Но я знаю и то, что он не вечен. Вам ясно?
— Да, совершенно ясно. Я так и думал, — ответил Пятрас.
— Думать можно. Но говорить об этом не стоит. Вы офицер, и, полагаю, вам нет необходимости объяснять, что все, о чем мы здесь говорим, — тайна. За разглашение тайны рейх карает очень строго. Вы понимаете, герр Карейва?
— Да, я понимаю, — ответил Пятрас, чувствуя в словах Крамера угрозу.
— Тем лучше, — ответил Крамер, разглядывая анкету Пятраса. — Вы пишете, что оставили в Каунасе своих братьев и сестру. Правда ли, что один из ваших братьев — коммунист?