— Но это неудобно, ведь у вас соберутся друзья, я только буду вам мешать, — сказал Котов.
— Что вы говорите, товарищ подполковник! Наоборот, для меня такая честь…
— Честь честью, — улыбнулся Котов, — а как вы, Эдуард Казимирович?
Эдвардас сразу согласился и сказал, что и Котову не стоит отказываться, если только время позволяет.
Андрюс был на седьмом небе от радости. «Представитель Красной Армии, — думал он. — И известный молодой поэт. Вот удивятся Юргила и Стримас! Ей-ей, сенсация!»
— Закуски и напитки, конечно, приносят с собой гости, — сказал Котов, подмигивая Эдвардасу, — а музыка — хозяйская.
— Ясно! А ты, Андрюс, не рассердишься, если я приду с девушкой? — спросил Эдвардас.
— Что ты говоришь! Конечно, нет. И вы, товарищ Андрей…
— Что касается девушки, то, к сожалению, здесь у меня никакой нет, — сказал Котов. — Моя — в Москве.
— Правда, ты же недавно из Москвы! — снова воскликнул Андрюс, посматривая на Эдвардаса. — Обязательно нам расскажешь, когда придешь. Вот будет здорово! Значит, ровно в восемь. И запишите адрес.
В субботу Андрюс Варнялис стал беспокоиться еще с утра. Переезжали они уже в четверг. Грузовик, который дали в комитете комсомола, даже в единственный рейс отправился почти пустой — не брать же прогнившую кровать или стол, ножки которого вбиты в глинобитный пол! Мать собрала одежду, сложила посуду, хотя Андрюс доказывал, что в новой квартире всего полным-полно.
Мать переезжала на новую квартиру без особой радости — думала, что хозяин еще вернется и выбросит их вон. Всю свою жизнь она жила как нищая, работая на чужих, и привыкла к мысли, что только господа могут жить красиво и в хороших квартирах, и теперь никак не могла понять, как это ее семья вдруг переселится в квартиру, устланную коврами, с платяным шкафом, с круглым сверкающим столом в столовой, над которым, как в костеле, горит люстра, с письменным столом у окна, с какими-то странными картинами на стенах. А отчим, узнав об этом, сказал:
— Мое дело — сторона. Барином я никогда не был и не буду. Начхать мне на все, если хотите знать, — и исчез из дому, даже не взглянув на новую квартиру.
— Ничего, ему понравится, вот увидишь, мама, — убеждал Андрюс мать. — Голову даю на отсечение, что понравится.
— Сыночек, снял бы ты эту, — сказала мать, показывая на висевшее в спальне изображение голой женщины. — И смотреть стыдно.
— Эта ничего, мама. Две я уже снял. Те были похуже…
«Кто был этот Борхерт? — думал Андрюс. — Если судить по оставшимся в квартире книгам, несомненно, немец». Кроме энциклопедии Брокгауза, несколько томов которой Андрюс уже перелистал, — там были занимательнейшие картинки и карты, — в книжном шкафу стояла книга в черном переплете с золотым тиснением — «Майн кампф» Адольфа Гитлера, были там и книги о Восточном пространстве, об исторической миссии германской нации, о расизме, о летчиках Рихтгофене и Лени Рифеншталь. Наверное, Борхерт их читал — некоторые места в книгах были отчеркнуты сбоку зеленым или синим карандашом.
На нижних полках лежали издания очень своеобразного характера. Открыв одну из этих толстых книг, Андрюс даже рот разинул: он увидел такие картинки, от которых его пот прошиб, и он, быстро захлопнув книгу, сунул ее обратно в шкаф. Взял вторую, третью — оказалось, все полны порнографических картинок. Книги были изданы роскошно, на дорогой бумаге. Как видно, наряду с интересом к Гитлеру и его теориям у хозяина этой квартиры была еще одна страсть.
Книги, особенно с нижних полок, стыдно было показать матери. Лучше Андрюс посоветуется с Эдвардасом, что с ними делать.
Даже поверхностное знакомство с квартирой сулило всякие неожиданности. Под радиоприемником «Телефункен» был, например, шкафчик, который Андрюс никак не мог открыть — не было ключа. С большим трудом отковыряв замок загнутой проволокой, Андрюс обнаружил в шкафчике бутылку кюммеля, две — «Асбах Уральт», а также две бутылки с высокими горлышками — в них был мозельвейн. Тут же, в шкафчике, на полочках стояли высокие, красивые рюмки — для вина и низкие, широкие — для чего-то еще.
«Еще одна страсть, — сказал себе Андрюс. — Наверное, этот Борхерт любил пожить. Здесь у него, конечно, бывали гости, думаю — женщины, первые красавицы Каунаса. Хорошая находка для новоселья, не придумаешь лучше».
Андрюс не подозревал, что в действительности Борхерт был маленький, тощий, сморщенный человечек в гуттаперчевом воротничке и вряд ли каунасские красавицы могли им заинтересоваться.
Затрещал звонок. Андрюс побежал открывать дверь. На площадке стоял красноармеец, он держал что-то в руках.
— Здесь живут новоселы? — весело спросил он.
— Здесь.
— Вам посылает это подполковник Котов, — сказал красноармеец, — прошу принять.
— А что это такое?
— Сам не знаю, — ответил солдат и улыбнулся всем бронзовым, немного монгольским лицом.
— Прошу передать подполковнику Котову мою благодарность, — сказал Андрюс.
Он взял у солдата тяжелый пакет и понес в квартиру.
— Что бы это могло быть? — сказал он, опуская пакет на столик в кухне.
Мать перерезала шпагат. Господи! Там были большие булки, рыбные и мясные консервы, банки с вареньем, колбаса, две бутылки грузинского вина «Цинандали», по бутылке водки и армянского коньяка «Арарат». В маленьких баночках с жестяными крышками находился незнакомый деликатес — черная и красная икра.
— Даю честное слово, мама, — сказал Андрюс, — новоселье у нас будет гораздо лучше, чем еще полчаса назад можно было думать. Это посылает тот подполковник Красной Армии, который с моим товарищем Эдвардасом был у нас в Бразилке, помнишь?
— А я думала, он тогда на нас рассердился. Отец так невежливо с ними…
— Ничего подобного, мама, не рассердился. Оба сегодня вечером будут у нас. И знаешь, мама, там еще полный шкафчик бутылок. Скажи, чем тебе помочь? Воды принести — не надо: сама течет из крана. А дров? Дров, кажется, тоже не нужно: сунь вот эту вилку в штепсель — и все закипит.
— А мне, сыночек, не по себе в этой квартире — и все. Не знаю: что это со мной такое? — сказала мать. — Жаль старую оставить, что ли…
— Бразилку тебе жаль оставить?! — воскликнул Андрюс. — Ты, наверное, шутишь, мама? Иначе я твоих слов не могу понять… Советское же время, пойми! В классовой борьбе мы, пролетариат, победили. Ясно?
…Первым пришел Юргила. Он с любопытством вытягивал свою короткую, крепкую шею и рассматривал комнаты. Подошел к книжному шкафу, долго смотрел на сверкающие корешки зеленых томов Брокгауза, потом взял один том, раскрыл.
— Люблю хорошие книги, — сказал он, ставя том на место. — На днях прочел «Как закалялась сталь» Островского. Ну, скажу я тебе, и книга! Вот что нужно читать нашим ребятам! Кстати, ты знаешь, в этом году уроки начнутся позже.
— Слыхал. А я за все лето о гимназии даже не подумал. Времени не было…
— Конечно. Все ясно… А как твоя нога? Срослась?
— Да. Только вот когда много хожу или перед дождем…
— Такое дело, естественно, легко не проходит. Кость, наверное, задета… Я тебе не рассказывал — кажется, в гимназии у нас будет своя комсомольская ячейка. Андрюс, ты когда-нибудь думал, что мы сможем собираться открыто, свободно и не придется нам больше бояться шпиков? Черт подери, и не верится!
— Многому трудно сразу поверить, Винцас. Если бы мне еще два месяца назад кто-нибудь сказал, что мы переселимся в эту квартиру…
— А кто здесь раньше жил? — спросил Юргила.
— Какой-то гитлеровец. Смотри, какие тут книги…
Кто-то стучался в дверь. Андрюс побежал открыть. Перед ним стоял Антанас Стримас.
— Входи, входи, Антанас! — обрадованно закричал Андрюс. — А ты в другой раз не стучись, нажимай звонок, понятно? Здесь звонок устроен.
— У тебя уже есть кто-нибудь? — спросил Стримас, осмотревшись в передней.
— Нет, только Винцас Юргила. Я тебя с ним на улице знакомил, помнишь?
— Знаешь, я так одет…
— Ну что ты, Антанас! — сказал Андрюс. Стримас ему очень нравился с первой же встречи. — Не обращай внимания на буржуазные предрассудки!
Стримас поздоровался с Юргилой. Ребята еще мало были знакомы, но Стримас знал, что Юргила — лучший друг Андрюса, а Юргила столько наслышался об Антанасе от Андрюса, что тот ему казался настоящей романтической фигурой, почти героем, в одиночку вступившим в борьбу со сворой обезумевших охранников.
— Как экзамены? — спросил Юргила, посмотрев на застегнутый до самой шеи полосатый домотканый пиджачок Стримаса со слишком короткими рукавами.
— Повезло! — засиял Стримас. — Вчера результаты объявили. Хотел сегодня, пока уроки не начались, домой съездить, но вот товарищ Андрюс…
— Ну нет, новоселье обязательно надо отпраздновать!
«Говорить или не говорить? — мучительно раздумывал Андрюс, беспокойно расхаживая по комнате. — А что, если Эдвардас и подполковник не придут? Нет, это невозможно, они обязательно придут, я знаю…»
Громко затрещал звонок.
— Это они! — воскликнул Андрюс и бросился к двери.
Да, это были они! В пестром легком платье удивительно красивая, светлая и тоненькая девушка подала Андрюсу руку.
— Мне Эдвардас так много о вас рассказывал… — сказала она, и Варнялис от волнения покраснел. Он вспомнил, как еще перед выборами, перед поездкой в Шиленай, Эдвардас звонил из редакции какой-то девушке — конечно, этой, теперь ясно как день.
— Эляна Карейвайте, — просто сказала она.
За ней стояли Эдвардас и подполковник. Эдвардас тоже держал в руке пакет.
— Это для твоей мамы, — сказал он на ухо Андрюсу.
— Спасибо. Не стоило… — еще больше краснея, сказал Андрюс. — И вам спасибо, товарищ подполковник. Нам так неудобно… Вы такой добрый, что мы прямо не знаем…
Подполковник хлопнул Андрюса по плечу:
— Все в порядке, все в порядке, мой друг…
Гости прошли в столовую.
— Отчим дома? — снова шепотом спросил у Андрюса Эдвардас.
— Нет. Второй день не показывается…
— Что это вы там все шепотом, хотела бы я знать? — шутливо сказала Эляна.