Трячёкас придержал кобылу.
— Что правда, то правда, девки, — сказал он. — Такой день… Без этого не обойтись. Вот за уздечку засунь, только смотри, чтоб Сивка георгин не слопала… И вот сюда, за упряжь…
— Это правильно, — сказал и старик Билбокас, вслед за всеми приковылявший на поле. — А то праздник сегодня уж очень большой.
— Ребята-бесенята, — вдруг закричал Белюнас, — а где же колышки? Забыли, что ли?
Ребятишки помчались обратно в поместье и вскоре притащили полные охапки беленьких, новых колышков.
По указаниям землемеров, работники поместья забивали колышки ровной линией через целину, затканную ковром маленьких белых колокольчиков. Над ними жужжали пчелы. Дальше темной зеленью выделялось большое поле озимых. Высоко в голубом небе, посветлевшем после ночного дождя, приветливо звенели запоздалые жаворонки.
— Меняется свет, — рассуждал старик Билбокас, опираясь на суковатую яблоневую палку и мигая против, солнца светло-синими глазами из-под седых бровей. — Помню, еще при пане Скотницком — я тогда малышом был — люди говорили, что все перевернется… А моего отца пан еще сек… При лошадях отец работал, вечная ему память, царство небесное, с рысаком не справился — тот барича на землю сбросил, так и шмякнулся барич.
— А сколько тебе лет, отец? — закричал старику в ухо высокий землемер.
Старик, не моргнув глазом, ответил:
— Девяносто шестой вот стукнет, сынок.
— И не надоело жить, дед?
— Теперь-то что, живи на здоровье, как говорят, когда землица своя будет. Я вот весь век о своей землице думал… Другие получили, а моему отцу, вечная ему память, не дали, говорят: «При лошадях, а не у земли работал, не дадим…» Так и были мы вечными батраками. А теперь — живи себе на здоровье… Власть теперь наша, сынок, вот что.
Стримас улыбнулся: «Хорошо, — подумал он, — очень хорошо, если даже такой старик понимает, что власть теперь не барам, а нам, простым людям, принадлежит».
Билбокене спросила старика:
— Может, устал, дед? Домой отведу, отдохнешь…
— Что тебе в голову взбрело, сноха? — ответил он. — Они землю делят, а я в такой день дома буду сидеть? Мне сегодня тут — как на престольном празднике. Сердце радуется, а ты говоришь — домой, доченька…
— Ого, — сказала одна из крестьянок, — он еще нас всех переживет! Это не мы, теперешние люди. Сила другая… Мафусаил…
Через целину уже побежали белые колышки. Стримас смотрел на людей и видел, как серьезно они следят за всем, что происходит. Правда, здесь собралось много лишних, они могли бы заниматься и другим делом, но Стримас не решался что-либо им сказать — очень уж важное событие в их жизни.
Трячёкас уже провел по отмеченному месту первую, прямую, еще блестящую сырой землей борозду — новый рубеж, который отделял от помещичьей земли первый участок.
— А чей это будет участок? — спросил старик.
— Надо бы дать его Виракене, — сказал врач Виткус. — Ей и ее детям. Как думаете, товарищи?
— Вот спасибо, господин доктор! — ответила из толпы Виракене.
В это время какой-то человек, пробираясь через толпу поближе к землемерам, быстро заговорил:
— Я не согласен! Не могу согласиться! Виракене — вдова, землю не обработает, а в моей семье трое мужчин, если считать вместе с сыном.
Это был кузнец Деренчюс, сильный мужик с большой лысой головой и крупными руками. Он жил рядом с поместьем в отдельном доме и, как все знали, хорошо ладил с Доленгой.
— Этот участок надо мне дать, а не какой-то бабе.
— Я тоже за Виракене, — сказал Стримас, зло посмотрев на Деренчюса. — Между прочим, Деренчюс, как нам известно, землю никогда не обрабатывал. Он всегда был при кузне. Там пускай и останется.
— Ах, вот вы как?! — закричал Деренчюс. — Все против меня! А я тоже подал прошение. И семья трудоспособная. Есть у меня право или нет, хотел бы знать?
— Комиссия обсуждала ваше прошение, — ответил ему Виткус, — и не нашла нужным удовлетворить. Вам понятно?
— Жулики! — закричал Деренчюс. — До сих пор молчали, а теперь сообщаете, что не сочли нужным… Я в уезд пожалуюсь, до Каунаса дойду. И не думайте — найду правду, это вам не сметоновское время…
— Ты бы лучше молчал, Деренчюс. А кто был другом Доленги? Ты! Оба за Сметону агитировали, в одну дуду дули! — закричал Трячёкас.
— Гнать его туда, где раки зимуют! И Зупкуса он из бани выпустил! — выкрикнула в толпе какая-то женщина.
Деренчюс поискал глазами, кто это против него кричит, но женщина, как видно, уже спряталась за спинами. Обращаясь к сыну, стоявшему рядом, Деренчюс со злостью сказал:
— Пошли, здесь нам нечего делать. Пошли домой. Пусть они своей землей подавятся. Еще посмотрим, как долго будут ею управлять. Колхоз, тоже мне!
— По словам — Соломон, а по делам — баран, — бросил кто-то ему вслед.
Отец впереди и сын сзади, огибая поместье, направились к кузнице.
— Вот гад какой! — закричал Винцас Белюнас, сбивая фуражку на затылок. — Еще и грозится! Трусов нашел! А мы не такие трусливые.
— Ну, так что, мужики, согласны, чтобы участок отдали Виракене? — громко спросил Стримас, оглядывая толпу.
— Согласны! Согласны! — в один голос ответили все.
— Но помните, что мы должны будем помочь Виракене и работой и семенами. Она же не виновата, что у нее муж умер. Мы, мужики и бабы, — коллектив, понимаете? Раньше говорили: «Каждый — за себя, а бог — за всех». А теперь мы говорим: один — за всех, все — за одного. Согласны, товарищи?
— Согласны! — снова отозвались люди. — Поможем Виракене! Конечно, поможем!
— Ну и хорошо. А кому отрежем второй участок?
— У Виракене участок неплохой, — серьезно сказал Билбокас. — В долу, не раз сам здесь пахал. А следующий пойдет немного под горку, суглинок. Тоже земля — пальчики оближешь. Так, может, товарищу Стримасу ее отдадим? — обратился он к собравшимся.
Стримас так глянул на Билбокаса, что тот сразу понял, что опростоволосился.
— Я не согласен, — сказал Стримас. — Участок тут хороший, с лугом, а земли, кажется, ровно десять гектаров, не так ли? — обратился он к землемерам. — Вот и землемеры говорят, что тут замечательный участок. Я и думаю, возьмем и передадим его тому, у кого семья побольше. А вы как думаете?
— У Белюнаса, у Белюнаса большая семья! — раздались голоса.
Белюнас, стоя рядом со Стримасом, удивленно смотрел на всех, не понимая, почему Стримас отказался от такого хорошего участка.
— Я тоже так думаю, — сказал Стримас. — А ты, Белюнас, что скажешь?
Белюнас взглянул на соседей и почесал в затылке.
— Бери, бери, коли дают, — торопливо заговорила Белюнене, костлявая женщина, держа на руках младенца, запеленатого в пестрый платок. Вцепившись в ее юбку, рядышком стояли еще двое ребятишек, босые, в выцветших рубашонках, а сзади толпились дети постарше, все беленькие. — Бери, коли Стримас говорит. Он тебе худого не пожелает!
— А я что? — Белюнас повернулся к жене. — Дураков нет от хорошей вещи отказываться. Эх, и поживем же мы теперь на своих, а не на барских хлебах! — Он не мог устоять на месте от радости. — И сад заведу, и пчелы у меня будут. Люблю пчел, понимаете? — словно с вопросом обратился он к собравшимся.
— Когда мед будешь собирать, не забудь меня, Белюнас, — усмехнулся Виткус. — Люблю свежий мед в сотах…
— Белка на дереве, а он уже горшок на огонь ставит, — сказала Белюнене. — Не слушайте его, доктор, — обратилась она к врачу Виткусу, — он всегда такой, голова у него только на выдумки и годится. Что ни взбредет…
— Любил и я пчел, вот когда еще молод был, — сказал старик Билбокас, прислушавшись к разговору. — Только в мое время они в дуплах водились. Бывало, пойдешь в лес — так и жужжат пчелки в верхушках деревьев… А липовые леса тогда до самого Немана тянулись. Пан запрещал мед выбирать, вот этот Скотницкий, что людей сек, — его был лес… А мы все равно мед собирали, ничего не смотрели. Пан приказал, и лесник Герулевич стал в нас стрелять. Моему дружку Мотеюкасу хлоп в ногу — и прострелил кость. Вот как было, дети. А при Сметоне…
— Любопытно, любопытно! — сказал младший землемер. — Записать бы эти рассказы да напечатать в Каунасе, в газетах.
— Ох, много знает наш старик, любо послушать, когда рассказывает, — сказала Билбокене. — Всякие истории знает… Расскажи, старик, как вы из Змеиного дола чертей выгоняли…
Стримас смотрел, как идет работа, одним ухом прислушивался к рассказам старого Билбокаса и улыбался. Не раз он уже слышал его рассказы и все-таки мог еще слушать и слушать. Никогда нельзя было отличить, где правда, где выдумка, — так ловко рассказывал обо всем старик.
Землемеры перенесли свой теодолит на новое место. Трячёкас прокладывал уже неизвестно которую борозду — теперь он пахал через пшеничное поле. С этого поля батраки уже убрали хлеб и свезли на гумно, решив после молотьбы разделить зерно и солому по числу работников.
День был теплый и спокойный. Выстроившись на межах, деревья бросали короткую тень, показывая полдень.
— Эх, мне провести борозду, что ли! — сказал Стримас, принимая из рук Трячёкаса рукоятки плуга.
И, нагнувшись вперед всем своим крупным телом, он шагнул за плугом, чувствуя, как земля сама отдается его любящим рукам.
С холмов уже убрали хлеб, только огороды рядом с поместьями зеленели темными заплатами. По большаку прогремела бричка, и было неясно, проехала она мимо или там, за пригорком, повернула в аллею, ведущую в Скардупяй. С холма виднелась башня шиленайского костела. Спокойствие окутывало осенние поля. У Змеиного дола крупными гроздьями алели рябины, и кое-где над ржищем сверкали предвестники бабьего лета — серебряные нити паутины.
Стримас прокладывал борозды и думал, что сегодня вечером обязательно надо будет пригласить в помещичий дом батраков… нет, не батраков, а крестьян — с сегодняшнего дня они ведь настоящие трудовые крестьяне — и поговорить с ними, как жить дальше.
И в тот миг он увидел дочь. Марите в последнее время сильно вытянулась — за хлопотами отец этого даже не заметил, — теперь она бежала к нему, длинноногая, в красной кофте и коротковатой зеленой юбке. На бегу колотились о ее грудь тугие черные косы. Марите остановилась поодаль и, приложив ладони ко рту, закричала: