— Я приехал сюда не для ссор, Эляна, — сдерживая себя, проговорил Пятрас. — Если бы ты знала, как мало в последнее время у меня этого спокойствия! — сказал он с горечью. — Спокойствие! — иронически повторил он. — Не обижайся, но, как я вижу, даже у нас в семье нет этого спокойствия.
— У нас в семье? — Эляна остановилась около брата. — Во всем мире, не только у нас. Наша семья… Это пустяки… Весь мир становится теперь другим. И ты не думай, что это можно задержать… Спокойствие кончилось.
— Вот, вот, вот! — зло засмеялся Пятрас. — Эх, Эляна, и ты уже повторяешь эту скучную песенку? Конечно, Каролис тебе брат («как и мне», — хотел он добавить, но сдержался)… Как будто сама не понимаешь, к чему они стремятся… В моем гараже тоже один такой нашелся. И фамилия литовская — Гедрюс. Я его принял как приличного рабочего. И что ты думаешь? Начал мутить моих людей, листовки разбрасывал. Ты, конечно, догадываешься, где он теперь…
Услышав фамилию Гедрюса, Эляна вздрогнула и побледнела.
— Как же ты мог?! — воскликнула она.
Пятрас свободно развалился на стуле. Выпуская изо рта дым, он поднял острые, вдруг потемневшие глаза и сказал:
— Что же, по-твоему, я должен был ему удвоить жалованье? Может, еще и премию дать?
Его глаза издевательски сверкнули.
— Я не думала, не думала… — сжав ладонями виски, взволнованно ходила по комнате Эляна. — Я не думала, что ты такой…
Она не закончила. Но брат понял все и встал.
— Я люблю порядок, — продолжал он. — Люблю свое добро. Я совсем не намерен отдавать то, что заработал своим по́том. И мне не нравятся нереальные мечты. Ты думаешь иначе? Тогда зачем сидишь в этом доме — с центральным отоплением, ванной, коврами? Иди агитируй, можешь меня свергать — хоть пойму, с кем имею дело.
— Никого я не хочу агитировать, — сказала Эляна. — Разве ты не видишь, что сама жизнь… Мне так тяжело…
— Конечно, а как же иначе! — отрезал Пятрас и встал, взглянув на сестру в упор.
Он видел, как она устала, как измучена болезнью отца, как нервничает, — надо и ее понять! Теперь он уже сознавал, что действительно вел себя бестактно с отцом, когда говорил о Каролисе. И Пятрас вдруг изменился. Положил сестре руки на плечи, улыбнулся той улыбкой, которая сразу делала его другим человеком, и сестра тоже улыбнулась ему печально, глазами, полными слез.
— Знаешь что, Элянуте, — сказал он, — сегодня я с Мартой еду в поместье. Завтра воскресенье — хочется отдохнуть, немного забыться. Думаешь, мне легко? Мне очень трудно, Эляна. Было бы приятно, если бы и ты с нами поехала. А у отца посидит сестра милосердия. И Тересе, в конце концов, рядом… Правда, мне было бы очень приятно… И тебе тоже нужно отдохнуть, рассеяться… Мы скоро поедем. Ну как?
— Не могу, — тихо ответила Эляна, улыбаясь все той же печальной улыбкой.
— Почему? Из-за отца?
— Из-за отца тоже… А может, есть и другие причины.
— Другие причины? Ну что ж, — сказал Пятрас и снял руки с ее плеч. — Ну что ж, — повторил он уже холодно. — Я хотел тебе доставить небольшое удовольствие, но если ты не желаешь…
И он подал ей свою холеную руку.
Когда автомобиль вырвался из города в просторы зеленеющих полей, Пятрас Карейва, сидя рядом с женой, закрыл глаза. Теперь он чувствовал усталость — не в мышцах, а в голове и в сердце. События последних дней, какими бы ничтожными они ни казались со стороны, порядком утомили Пятраса. Он искренне радовался, что уехал из города и может побыть вдвоем с Мартой, — в последнее время они очень редко бывают вместе.
Полуприкрыв глаза, он глядел вперед и видел узкие плечи своего нового шофера, его загорелую шею, каштановые волосы. В открытое окно автомобиля врывался полевой ветер, охлаждая разгоряченную голову.
Марта сидела рядом с мужем, веселая, довольная. Она взглянула на Пятраса, он увидел ее карие бархатные глаза, короткий прямой нос с чувственными ноздрями, и Марта снова показалась ему красивой и привлекательной. Пятрас понял, что ей даже в голову не приходит, какие неприятности свалились на него. Она жила в своем узком мирке, и очень далеки были от нее все те дела, интересы, которыми жил муж. Теперь, сидя рядом с Пятрасом, она радовалась поездке, мечтала о завтрашнем дне, о своем новом платье, о том, какое впечатление произведет на гостей, о прогулке по полям, о купанье в реке и долгом, сытом сне после хорошего моциона.
— Как хорошо, Пятрас, что мы едем в поместье! — сказала она. — Я так давно там не была! Интересно, еще работает этот смешной управляющий с прилизанными волосами? Знаешь, я не могу удержаться от смеха, когда его вижу. Ты прислушивался к его разговору? Мне кажется, он говорит как настоящий француз. Откуда ты его взял?
— Тебе он нравится?
— Да как тебе сказать… Какой-то он комичный… Но, я думаю, он неглуп.
— Да, себе на уме… А мне он порядком надоел. Болтун, а не управляющий. Правду говоря, я даже не знаю, зачем он мне. Мне его предложил Лёнгинас Клига, хозяин Дирвяльского поместья, — знаешь, этот директор банка. Говорит, и в агрономии смыслит, и добросовестный, и не вор. А я вот никаких благ от его управления не вижу…
Жене сразу стало скучно, и она сказала:
— Значит, завтра к нам приедут полковник Далба с женой, Юргайтисы… Кстати, министра ты пригласил?
— Да. Он собирается в этих краях покупать поместье. Перед тем как решиться, хочет посмотреть мою покупку. Кроме того, я хочу всучить его министерству несколько машин. Думаю, представится случай поговорить.
— Как ты умеешь устраивать дела, Пятрюкас! Я и не думала…
«Какая она замечательная, Марта!» — подумал Пятрас. Может, он напрасно боится открыть ей душу? Может, она сумеет понять его и помочь? Может, станет легче, если он выскажет все? Но Марта говорила о своих знакомых, о каунасских сплетнях, о шляпках и платьях, потом вспомнила о Паланге. Она звонко смеялась, открывая здоровые, крепкие зубы, когда Пятрас напомнил ей услышанный недавно анекдот, и он решил, что говорить о делах хотя бы сейчас — неуместно и даже бессмысленно.
На этот раз они ехали не по Жемайтийскому шоссе, через Шиленай, а вдоль Немана. Голубая прохладная лента реки то показывалась, то снова исчезала, когда дорога уходила от берега. Встречные телеги с грохотом поднимали облака пыли. Пыль стлалась широкими полосами и долго еще плавала в воздухе, медленно оседая на хлеба. Когда машина попадала в такое облако, приходилось спешно закрывать окно. Всюду, куда ни бросишь взгляд, в прохладе летнего вечера волновались зеленые поля, и было очень хорошо так ехать из города в новые места, к новым людям…
Потом дорога ушла дальше от Немана, река осталась по левую руку, и они довольно долго ехали по проселку, через рощи грабов и орешника. Марте было очень весело, она смотрела на молодые березки, поднявшие к синему небу свои светло-зеленые легкие ветки, смеялась и хлопала в ладоши.
Спустя час они увидели с холма Скардупяй, или, как говорил Пятрас, свое «хозяйство». Прижавшись к маленькой речке, стояли строения некогда большого поместья. Сквозь тополя, выстроившиеся вдоль дороги, и сквозь листву сада виднелся только белый жилой дом, а все остальные постройки — сеновалы, хлева, батрацкая — утопали в старых, раскидистых деревьях. Издали это было очень красиво. Пятрас, вообще не отличавшийся изысканным вкусом, так восхитился этими местами, что, наверное, даже переплатил — за красоту.
«Вот где мы закончим наши дни», — хотел было сказать Пятрас, но снова вспомнил неприятности последних дней, этот разговор с секретарем Германской миссии… Неужели все рушится, неужели то, чем он теперь живет, о чем заботится, чему радуется, — только мираж и скоро начнется что-то совсем другое, чего он не желает, что претит всему его существу?
Нет, Пятрас не хотел об этом и думать. Он знал, что скоро они въедут во двор, потом он пройдет по саду, осмотрит дом, посидит на берегу ручья и будет чувствовать: все это — его и не может принадлежать никому другому, он сам это купил, закрепил договором у нотариуса. Это такая же собственность, как и его жена, которую он тоже никому не намерен отдавать.
По тенистой аллее автомобиль свернул в просторный двор поместья и остановился у крыльца.
Когда шофер с равнодушным «приехали» открыл дверцу автомобиля и они вышли, подошел управляющий поместьем Адомас Доленга, тридцатилетний мужчина с усиками и зализанными блестящими волосами. Это был один из тех людей, в которых есть и что-то провинциальное и вместе с этим дешевая местечковая претензия на интеллигентность. Он ходил в странном, собранном сзади рыжем пиджаке. Из часового кармашка брюк свешивалась дешевая цепочка с замысловатым брелоком. На левой руке управляющего сверкал серебряный перстень с черепом и скрещенными костями, в правой была нагайка с металлическим наконечником. Говорил он в нос, со странным акцентом, растягивая слова и рисуясь. Встретив прибывших у крыльца, Доленга торжественно щелкнул каблуками, низко поклонился, а когда из машины вышла Марта, еще ниже склонил над ее ручкой свою прилизанную, пахнущую брильянтином голову и целовал долго, внимательно.
— Как изволили доехать? — спросил он певучим голосом, и на его потасканном лице расцвела угодливая улыбка.
— Спасибо, хорошо, — весело ответила Марта, и Доленга побежал открыть дверь.
— Пожалуйте, мадам. Очень рад вас видеть в хорошем настроении. Надеюсь, и господин капитан себя чувствует в добром здравии?
— Спасибо, спасибо, — пробормотал Пятрас Карейва и подумал: «Ну и надоедлив же ты! Деревня…»
Шофер вынул из машины чемодан и несколько пакетов с купленными в городе закусками и напитками и понес вслед за Мартой в дом.
— Редко изволите к нам наведываться, господин капитан, — говорил управляющий, — забыли нас…
— Что поделаешь, Адомас, что поделаешь, дела все… — осматривая двор, ответил Карейва. — А что у вас новенького?
— Какие тут новости, господин капитан! Так сказать, готовимся к сенокосу, но вот людей мало, не знаю, что и делать.
— Как это мало? Ведь в прошлом году взяли двух новых батраков с семьями…