Его звали Егор. Они вместе учились в школе.
Именно он учил ее целоваться. Именно его она просила стать ее первым мужчиной. Он отказывался. Боялся, что она может пожалеть потом. Я слышала эту историю от Лены, Машиной сестры.
«Она совсем с ума сошла, — сообщила Лена, когда мы заехали в „Tod's“ за новыми сумками, — хочет выйти замуж за одноклассника».
Я спросила: «А кто он?»
«Пока никто, но у него большие планы. Он собирается стать поваром!»
Лена посмотрела на меня, и мы весело рассмеялись.
«Удобно. Будет готовить ей обеды», — сказала я.
Теперь он готовит обеды кому-то другому.
С Машкой была проведена беседа, после чего Машка сказала Егору, чтобы он ей больше не звонил. И никогда о нем не вспоминала.
Только когда узнала, что он женится, прорыдала в своей комнате шесть дней. На седьмой умылась, причесалась и пошла ужинать с подругами.
Ленка вздохнула с облегчением.
«Я по своей первой любви больше убивалась», — сказала она. То ли с осуждением, то ли с завистью.
И уехала в Милан. С Антонио.
Снова телефон. Снова Машка. Голос расстроенный.
— Илья отменил собеседование. Сказал, что для голосования нужно три человека. И что у каждого должно быть собственное мнение, а не мнение подруги.
Надо же. Мне, конечно, было приятно. Отменил из-за меня собеседование. Бедная Машка.
Она, конечно, очень переживает.
— Да что он себе позволяет! — возмутилась я в трубку.
Машка молчала.
— Я вполне доверяю твоему мнению. Так же, как, надеюсь, ты доверяешь моему! Так?
— Так…
— В конце концов, мы еще даже не утвердили его в качестве партнера! А если бы и утвердили, у него все равно было бы только тридцать процентов! Он не может ничего отменять! Маш, ты уже распустила девушек?
— Не знаю, вроде нет еще.
— Иди посмотри.
Пару минут в трубке было молчание.
— Здесь еще. Секретарша не знала, что делать, и дала им анкеты заполнить.
— Отлично. Маша, киска, посмотри, что там за девицы. Ладно? А потом мне расскажешь. Хорошо? А то я правда никак не могу сегодня.
— Хорошо, а завтра в четыре здесь, отбирать кандидатов.
— Давай в три?
— Давай, но Илья…
— Ну и пусть он к четырем подъезжает, какая разница?
Интересно, что там за девушки? Есть хорошие? Я пожалела, что не поехала.
Завтра отберем человек пятнадцать и — к психологу. Потом почитаем его заключения и выберем восемь человек. На все уйдет неделя.
Потом — три недели подготовки. Мы в это время начнем раскручивать проект.
Я вылезла из молочной ванны, промокнула тело черным полотенцем. Я признаю только черные полотенца. И черное постельное белье. Желательно — шелковое. В крайнем случае — качество «сатин». На ощупь то же самое, что и шелковое.
Спустилась в холл. Вчера из почтового ящика я достала газету. «Рублевское шоссе». Новое какое-то издание, здесь, у нас на Рублевке. Распространение — все дачи, а также магазины и рестораны. Стопроцентная наша целевая аудитория, как говорит Рома.
Полистала газету. Рекламы мало. В новом издании люди не очень хотят размещать свою рекламу. Значит, в деньгах газета очень нуждается.
Я посмотрела фамилию главного редактора.
Ага. Набрала номер.
— Редакция газеты «Рублевское шоссе».
— Секретариат Ольги Николаевны Никитиной, — произнесла я так, как говорила Анжелина секретарша: одновременно и казенно, и приветливо, — соедините, пожалуйста, с главным редактором.
Пару щелчков — и ответил мужской голос:
— Алле.
Секунду я думала: представляться или нет? Решила, что нет — меня представила «секретарша».
— Я получила вашу газету, мне понравилось.
Я говорила вежливо и чуть-чуть высокомерно.
— Спасибо, — поблагодарил мужской голос.
— Возможно, мы бы хотели с вами посотрудничатъ.
— Конечно. Нам тоже это было бы интересно.
— Может быть, вы пришлете нам журналистку? И мы с ней все обсудим.
Главный редактор явно замялся на другом конце провода.
— Я понимаю, что это будет стоить каких-то небольших денег, вы — молодое издание, мы готовы вам помогать.
— А у вас офис на Рублевке? — спросил он.
— Нет.
— Жаль… — расстроенный голос, — концепция нашей газеты такова, что мы пишем только про то, что происходит на Рублевке.
— Ну, тогда я приглашу вас к себе на дачу. В Усово.
— Отлично. Будем считать, что мы договорились.
— Спасибо. Я позвоню, уточню время.
Я повесила трубку, крайне довольная собой.
Во-первых, я вот так запросто сама организовала первый шаг нашей PR-кампании.
Во-вторых, я буду давать интервью. Да здравствует медитация! Все мои знакомые прочитают его. И кстати, Ромины родители. Я решила ничего не говорить им заранее. Пусть «узнают обо мне из газет».
Я позвонила Машке.
— Ну, как там?
— Да ничего особенного. Одна была более-менее, но заикается. Не знаю.
— Нет, заикается — не надо. Раздражать будет. Слушай, я не хотела тебе говорить, пока все не точно было. У меня сейчас была встреча: я договорилась насчет интервью в «Рублевском шоссе». Класс?
— Да. А сколько стоит?
— Да им сейчас вообще никто ничего не дает, они же новые. Ну не знаю — долларов 500 дадим за большой материал на целую полосу. И пусть фотографа присылают.
— Здорово. Ну ладно, а то меня там такой экземпляр ждет — чистая Шаде.
— Клево.
В гостиной я наткнулась на Рому. Сделала обиженное лицо, надула губы.
— Я уезжаю. У меня встреча на «Веранде», — бросил он мне by the way.
А если бы я не спустилась, он бы вообще мне ничего не сказал.
Ребенок только два дня из больницы, пережил такой стресс, а он в воскресенье — на «Веранду»?
Мысли накатывались одна на другую, как снежный ком при изготовлении Снеговика.
И слепились в одно огромное, шершавое Раздражение.
Я совсем забыла о том, что должна была приехать моя мама. Ее привез Ромин водитель. Он у нас работал «без-выходных-до-свидания», как выражалась одна моя знакомая. У нее самой «без выходных и проходных» работали все — от домработницы до директоров ее многочисленных магазинов. По полгода. Больше никто не выдерживал.
Мы даже думали небольшой домик ему купить — деревянный. Такие продаются, уже в сборе. Четыре с половиной тысячи стоят. С двумя крохотными комнатами, кухонькой и туалетом, Привезли, собрали, поселили водителя.
Но не успели. Рома ушел от папы. Нырнул, так сказать, в омут самостоятельной жизни с головой. И нас макнул. С Артемом.
Хотя Артем летит в Лондон бизнес-классом.
По крайней мере есть шанс, что у соседа от ног вонять не будет.
— Вам не жарко? — первым делом спросила моя мама мужа домработницы.
Он упорно носил красный комбинезон Ferrari.
Комбинезон до сих пор был как новенький.
— Нет.
Было градусов 25.
— Значит, сейчас будет жарко. Мы с вами займемся газоном. Так что лучше сразу переоденьтесь.
Он уже знал мою маму. Поэтому поверил ей на слово.
Я вздохнула. Если моя мама начнет заниматься газоном, значит, мы с Артемом будем держать грабли, совки и черенки.
Моя мама — профессор математики. Жизнерадостный, кокетливый, принципиальный, властный профессор. Когда весь ректорат МГУ стал разбегаться по частным школам, моя мама категорически отказалась от всех предложений. Так же категорично она запретила мне поступать в ее университет. Чтобы я не позорила ее — объяснила мне мама свою позицию.
Работа у нее всегда была на первом месте. «Ты можешь идти учиться куда угодно, только не в МГУ. Я договорюсь, чтобы тебя подготовили, и даже помогу поступить», — сказала мне мама, когда я училась в десятом классе.
Никакое другое учебное заведение я выбрать так и не смогла. Если не считать Щукинского театрального училища, где я провалилась на первом же туре творческого конкурса. Я читала Цветаеву. За длинным столом напротив меня — человек десять преподавателей. Все абсолютно так, как показывают в кино. Только не по одному вызывают, а запускают сразу по несколько человек.
Мальчиком, бегущим резво,
Я предстала вам!…
— начала я с ходу, громко и звонко.
Все десять человек одновременно подняли головы и заинтересованно посмотрели на меня.
Я смутилась. И оставшиеся строки проговорила скороговоркой и без всякого выражения. Когда на последних словах я поняла, что на меня уже никто не смотрит, было поздно.
Не то чтобы я очень хотела стать актрисой.
Просто хотела узнать, есть ли у меня шанс.
Сейчас я думаю, что он был — ведь они все так сразу подняли свои головы!
Диплом для меня пришлось купить. Роме. Чтобы показать своим родителям. Он думал, что я им без диплома не нужна. Как оказалось, с дипломом я им не была нужна тоже.
Моя мама тоже всем говорила, что я учусь в институте. Мысль о том, что ее дочь не получила высшего образования, была для нее пыткой. О том, что она сама никогда и ничего для этого не сделала, я старалась не думать. У всех же разные представления о воспитании. Например, я не закончила музыкальную школу и не научилась играть в теннис Потому что, по словам мамы, я пришла к ней и твердо сказала: «Не пойду туда больше». А если бы ко мне с такими словами пришел Артем, то получил бы удар по попе и бодро отправился собирать мячи и теннисную форму.
Сложнее всего было для моей мамы смириться с тем, что теперь я ей давала деньги. Первые два-три года она отказывалась. Но потом, наверное, стало совсем тяжело. И она согласилась на «пособие» — это ее словечко.
Мы очень с ней разные. Если бы я работала в МГУ, возможность поступления туда моего сына была бы главным преимуществом моей работы. И я бы даже, наоборот, хотела, чтобы он пошел именно в МГУ — чтобы за ним приглядывать.
И, в отличие от мамы, я очень надеюсь на то, что в старости смогу рассчитывать на деньги моих детей. Пока, правда, одного.
Артем весело бегал с лейкой по всему участку.