— Отравление, — сообщил Доктор в сером халате.
— Чем же он отравился? — спросил Михалай.
— Смотрите сюда, — предложил Доктор. — Он очертил окружность на спине Суркова, который был буквально распят над большой газовой горелкой.
Доктор покрутил регулятор газа, и пещера наполнилась запахом паленого.
— Предмет почти правильной кубической формы.
— Вы так его не спалите?
— Да, — согласился Доктор, — рентген у нас ни к черту. Можно сделать УЗИ, но уже сейчас могу определенно сказать, что потребуется хирургическое вмешательство.
— Доктор, я не могу его везти в таком виде.
— Вот что, помогите мне, — Доктор расстелил на камнях серый лист газетной бумаги, забросал его кусками старой копировки и при помощи Михалая уложил Суркова животом вниз. Он достал со стеллажа кувалдочку и от души принялся молотить Суркова по спине. Некоторое время спустя он перевернул Суркова и с любопытством стал рассматривать отпечатки на бумаге.
— Это сухарик, — констатировал он.
— О, черт! — Михалай всплеснул руками. — Что же делать?
— Пусть полежит у меня пару дней. Если улучшений не будет, сделаем операцию.
— А если будет?
— Возможно значительное улучшение. У меня были случаи, когда души с посторонними предметами внутри поднимались почти до поверхности. Правда, долго там не задерживались.
Михалай ушел, а Сурков провалялся на камнях до вечера. Два санитара отнесли его в хорошо освещенную пещеру и положили на металлические нары. Через два дня он открыл глаза и долго крутил головой, вспоминая, что с ним произошло.
«Что может произойти с душой, если она бессмертна? — думал Сурков. Еще одна нестыковка, от которой было особенно тошно. — Я могу понять, что душа страдает, может быть черной, серой и всякой там другой, но то, что с ней может происходить такое…»
Сурков попытался встать и увидел Вялого, вернее то, что когда-то было Вялым. Черт, лежащий на соседней кровати, был плоским как блин и сильно напоминал ската.
— Что смотришь? — спросил он плоским ртом.
— Вялый! — сказал Сурков.
— Теперь Плоский, — ответил Вялый.
Суркову стало нехорошо, и он снова лег на кровать.
— У тебя есть повод бояться, — прошипел сосед.
Сурков помнил, что самая страшная угроза в Аду — это ее отсутствие. Вялый угрожал Суркову, значит опасаться было нечего, и Сурков спокойно лежал на кровати, переживая тошноту. Вялый, очень похожий на туристический коврик, пытался подползти к Суркову. Он шевелил плоскими губами что-то вроде «я отомщу, я отомщу». В конце концов Суркову это надоело, и, скатав Вялого в трубочку, он засунул его между кроватью и стеной. Утром пришел Доктор и осмотрел Суркова. Он назначил ультразвук, предположив, что сухарик может раскрошиться и выйти из души по частям. Вялого доктор не нашел, зато его нашли два санитара, пришедшие позже и объявившие процедуры. Вялого надували, как мячик. С Сурковым разговаривали на высоких тонах. Положительного результата процедуры не приносили. Как выяснил Сурков у других грешников, Доктор при жизни был военным и никаких средств лечения, кроме зеленки, не применял. Его методы казались ему весьма действенными и логичными. Если болел живот, он мазал зеленкой живот, если голова — голову. Но в Аду зеленки не было и зеленого цвета тоже. Тогда Доктор стал расспрашивать больных, как их лечили при жизни и от чего они умерли. Доктор узнал много нового, он никогда не боялся экспериментировать и импровизировать, за что был переведен из фельдшеров в доктора. Предыдущий доктор стал жалеть больных. О его выходках узнали особисты и за подрывную деятельность отправили к ядру. Может, и не к самому ядру, но известия о нем стихли на нижних уровнях.
Через два дня пришел Михалай. Он рассказал, что Суркова опустили на его уровень после того, как у него обострился сухарик. Если Сурков согласится на операцию, то, возможно, он успеет на слушание своего дела, если нет — то может провести в больнице остаток вечности вместе с Вялым.
— А как выглядит операция? — спросил Сурков.
Михалай объяснил, что операция ничем не отличается от тех, которые производят в реальной жизни. В душе Суркова имеется посторонний предмет — его необходимо удалить. Если этого не сделать, может развиться заражение души. На нижних уровнях этого не происходит, но стоит только подняться ближе к поверхности, и сухарик воспалится. Что и произошло в лифте.
Упускать возможность пересмотра своего дела Сурков не хотел, тем более что Михалай объяснил ему о сроках пересмотра. Грешники ждут суда годами, а не явившегося на заседание по неуважительной причине — считают беспечным. Уважительных причин Михалай не знал, поэтому быстро убедил Суркова.
— А что будет с душой после операции? — спросил Сурков.
— Ничего хорошего, — ответил Михалай. — Душа с рубцом — это уже не душа, но душа с сухариком — еще хуже.
— Рубец не заживает?
— Как на теле, — ответил Михалай.
Он продемонстрировал на груди кривой шрам и поведал историю о том, как его сосед построил дом на два этажа выше, чем был у Михалая.
— Так это шрам из жизни? — удивился Сурков.
— Разумеется. Душевные раны не лечатся. Затягиваются со временем, но след никогда не исчезает. Здесь, где душа ничем не защищена, это видно отчетливо.
Суркова такая перспектива пугала. Он нервничал и при появлении Доктора спросил его об этом.
Доктор не стеснялся в выражениях. Он ярко рисовал покалеченные души и даже указал на беднягу Вялого, пострадавшего от рук какого-то нерадивого грешника, пренебрегшего правилами техники безопасности.
— Доктор, если я не решусь сейчас, то не решусь никогда. Вы можете начать операцию немедленно?
Доктор почесал нос, посмотрел на Михалая и, размяв пальцы, выдохнул:
— Почему бы и нет?!
Михалай не захотел присутствовать при извлечении сухарика. Он сообщил, что придет через неделю. К этому времени Суркова уже могут выписать. И, пожелав ни пуха ни пера, удалился. Доктор пригласил санитаров, которые привязали Суркова к панцирной сетке, там, где ранее проводился рентген. Один санитар встал у изголовья с кувалдой. Второй включил газовую горелку и не спеша прокалил лезвие топора.
— Приступим, — сообщил Доктор.
Он появился с поднятыми вверх руками в строительных перчатках и хоккейном шлеме.
— А где ваши инструменты? — спросил Сурков.
Доктор посмотрел на санитара, занятого топором, и сообщил:
— Обеззараживаются. Здесь, понимаете ли, нужна стерильность. Душа — вещь тонкая.
Сурков забился в конвульсиях. Он попытался вырваться, но санитары сделали свое дело качественно, и шансов на это не оставалось.
— Что вы так волнуетесь, больной? Мы не в больнице, не умрете.
— А-а! — закричал Сурков. — Неужели нельзя ничего сделать?
— Сейчас сделаю, — пообещал Доктор.
— Я не хочу.
— А вы думаете, я хочу? Впрочем, есть еще один способ, я его, правда, не пробовал. Тоже хирургический, но безоперационный.
— Какой?! Какой?! — закричал Сурков.
— Мне рассказала одна грешница, что при жизни ей удаляли камень из почки через мочеток. Вводили зонд в почку, петлей захватывали камень и доставали.
— Так почему бы вам не попробовать?
Доктор поднял с пола кусок арматуры, посмотрел через него на Суркова и зашвырнул в угол.
— Мы же не звери, — констатировал он.
Доктор сел на панцирную кровать рядом с Сурковым, попрыгал на ней и через минуту отцепил проржавевшую пружину. С большими усилиями он разогнул проволоку, оставив на одном конце крючок, а на другом — кольцо.
— Что вы задумали, Доктор? — изумился Сурков.
Но Доктор был полностью поглощен своей работой. Он отдал санитару прокаливать только что произведенный инструмент, а сам принялся измерять Суркова.
— Должно хватить, — наконец решил он. — Инструмент готов?
— Готов, — послушно ответил санитар.
— Тогда начнем.
— Доктор! — взвился Сурков. — Вы через что собираетесь его доставать? Если через то, о чем я подумал, то не смейте! Слышите, Доктор? Лучше топор!
— Обезболивающее, — приказал Доктор.
Санитар, стоящий у изголовья, размахнулся и ухнул Суркова кувалдой в район темечка.
Глава 6
Унижение, которое испытал Сурков, не могло сравниться с муками Ада. Плоские шутки Вялого и скупая жалость Доктора могли убить кого угодно, даже однажды умершего. Михалай появился, как и обещал, через семь суток. И хотя Сурков чувствовал себя еще очень плохо, оставаться он не хотел ни на минуту. Вытерев ноги об Вялого и получив из рук Доктора сувенир в виде сухарика, Сурков побрел к лифту. Михалай ничего не спрашивал, и подъем спутники преодолели молча. Сурков напрасно опасался, что ему станет плохо. На верхних уровнях было гораздо просторнее, отчего казалось, будто дышится легче, что, конечно же, являлось иллюзией.
Темнокожая администратор выдала Суркову почти белый бланк и кусочек древесного угля.
— Заполните анкету.
— Цивилизация, — одобрил Сурков.
— Эх, Сурков, — вздохнул Михалай, — вы еще не видели поверхности: там все, как при жизни.
Михалай оставил Суркова в рабочей гостинице или, как назывались при жизни такие места, в общежитии, где должен был пребывать Сурков до суда. Он был обязан находиться только на этой территории, если не занимался в данное время общественно-полезным трудом. Трудовую повинность Сурков нес постоянно под присмотром черта Бешеного. Бешеный оказался блондином и напоминал метиса, но никак не негра. Его манеры и поведение были грубы, что весьма порадовало Суркова. Теперь ему не было необходимости терпеть вежливое обращение Паркера, и он мог спокойно огрызаться на грубость.
Общественно-полезным трудом необходимо было заниматься до тех пор, пока этот самый труд не заканчивался, после чего необходимо было вернуться в рабочую гостиницу и ждать либо вызова в суд, либо вызова на работу. Отдыха в распорядке не было. Грешники объясняли это тем, что наказание было весьма условным. Потребности во сне и пище у души нет, уставать она не могла, и отдыхать ей было незачем. На нижних уровнях отдых от наказаний практиковали с единственной целью, чтобы грешники не забывали разницу между наказанием и его отсутствием.