— Хоть ты так любезно и приехал сюда, прощения за ту твою пьесу тебе всё равно нет. Не могу точно припомнить, что именно и как я тогда написал тебе, но очень сомневаюсь, что захотел бы взять назад написанное по существу. Даже сегодня.
— Не спорю.
— Но лишь потому, что, даже если бы ты знал, что заставило меня послать тебе то письмо, всё равно тебе не следовало писать такую пьесу. Однако меня это всё равно не оправдывает. — Дэн вгляделся в исхудалое лицо. Энтони потупился, потом снова посмотрел прямо на Дэна. В испытующем взгляде — чуть заметная суховатая ирония. — Перед нашей свадьбой Джейн сказала мне, что вы были близки. Такой вот джокер скрывался в той колоде.
Дэн опустил голову:
— Боже ты мой!
Но голос Энтони звучал легко:
— Я знаю, оксфордская философия давно — и порой вполне заслуженно — стала для всех писателей-интеллектуалов чем-то вроде любимой «тётки Салли».147 Мы и вправду бываем иногда склонны убивать время на дискуссии, весьма напоминающие когдатошние споры о том, сколько ангелов могут уместиться на острие иглы. Я могу понять, если ты теперь посмотришь на эти события как на дела давно минувших дней. Вряд ли стоило бы улицу перейти, чтобы обсуждать этакие древности, а уж океан пересечь…
— Я понятия не имел.
— Именно этого мы и хотели.
Мысли Дэна устремились назад, к тем незапамятным временам — он пытался осознать, какой свет проливает это новое знание на всё происшедшее с ним. Его первой инстинктивной реакцией было возмущение, смешанное с чувством абсолютной абсурдности ситуации: сколько же всем им приходилось скрывать и сколько снисходительности крылось в их молчании. А Энтони продолжал:
— Я должен сразу же сказать тебе — тот грех я тебе теперь простил — от всего сердца. Жаль, не могу сказать, что простил уже тогда. Тогда — не простил. Жалею об этом.
— Я же просто…
— Я знаю. И что больше всего виновата она. И я. Если кто-то в этой истории и невиновен, так это ты.
— Ты слишком легко отпускаешь мне грех.
— Теперь это уже не имеет значения, Дэн. Нравы меняются. В отношении к сексу — особенно. Мои студенты меня давно просветили. — Он опять принялся разглаживать плед на коленях. — Если бы только Джейн была не так честна и открыта… или — имела дело с кем-то, кто не так страстно увлечён собственной софистикой… и не обладал бы столь удивительной способностью, оберегая интеллектуальную синицу, в зародыше подавлять эмоциональных журавлей.
— Если ты и теперь винишь себя за это, значит, этот грех тебе так и не удалось изжить.
Мои слова заставили его на некоторое время замолчать. Голос его зазвучал мягче — видимо, он признал, что я прав.
— Разум — вот что было определяющим в нашем браке. Интеллектуальные игры. Не плоть. Не чувства. Не душа. — Он спрятал руки в карманах халата. — Именно это и помогло нам сохранить нашу тайну. Это вынудило тебя жениться на Нэлл. Отсюда же — отчасти — и то, что ты написал свою пьесу. Не на одном тебе вина. И за столь долгое молчание меж всеми нами тоже. — Он помолчал. — Прощая тебе на словах, я сделал всё возможное, чтобы и речи о прощении не заходило. Тогда, давным-давно.
— Не понимаю, как бы ты мог чувствовать ко мне что-либо, кроме ненависти.
— Сильнее всего во мне бушевало чувство зависти. Так мне теперь представляется.
— Зависти?
— Поскольку ты воплощал в себе совершенно иные жизненные принципы.
— По отношению к предательству?
— Ну, скажем, к человеческим слабостям.
— Это что — добродетель?
— Некий корректив. Фальшивой духовности.
— Не понял.
— Весь мой вклад в нашу семейную жизнь свёлся к интеллектуальному высокомерию. Вклад Джейн — бесконечное терпение, позволившее это высокомерие вынести.
— Это как-то не вяжется с её отречением от веры.
— С самого начала она предоставила мне полную свободу выбора. Я мог навсегда расстаться с ней. Существует множество способов проявлять высокомерие, помимо требования, чтобы жена разделяла твои религиозные взгляды. Я стремился подавить все интуитивные проявления её натуры. Убеждал её, что разум способен оправдать даже самые смехотворные решения.
— А теперь ты делаешь из неё бессловесную дурочку.
Энтони снова невесело улыбнулся, будто загнал Дэна в угол:
— Бессловесную жертву.
— Но… Ведь ваш брак не оказался неудачным!
— Как знать? После всех этих лет?
— Потому что я в жизни не поверю, что Джейн могла бы жить в постоянной лжи. Не тот она человек. То, что она отказалась от католичества, — лишнее тому доказательство.
— Я, пожалуй, сказал бы, что этим она не весьма удачно заменила отказ от мужа.
Дэн вдруг, неожиданно для себя самого, снова оказался в «Рэндолфе», вслушиваясь в не прочитанные тогда значения интонаций Джейн, окрашенные то лёгким цинизмом, то равнодушием: ему-то казалось, это влияние Оксфорда, игра в «англичанство», в той же, а то и в большей мере, чем что-то личное. А Энтони продолжал:
— Тот факт, что мои слова отчасти результат моих собственных построений, то есть я не знаю, согласилась ли бы Джейн подписаться подо всем, что я тут наговорил, скорее подтверждает, чем опровергает суть сказанного.
— Но есть ведь совсем простое средство, чтобы справиться с этим?
— Разумеется. Если бы не было слишком хорошо известно, что правда вредна умирающим. — Помолчав, он добавил: — К сожалению, как мне пришлось выяснить, некоторые болезни не поддаются лечению простыми средствами.
Он говорил без горечи, но слова прозвучали укором.
— Ты несправедлив к ней. — Энтони не ответил. — Человек ведь знает — волей-неволей. Работает инстинкт. Интуиция.
— Наверное, я слишком часто имел дело с этим глаголом — «знать», — чтобы так уж доверять ему. Я всего лишь хочу сказать, что если моя слепая одержимость интеллектуальными проблемами так глубоко — насколько глубоко, этого даже сама Джейн может полностью не сознавать — урезала, исказила, да как хочешь это назови, её истинную природу, тогда… — Тут он, в совершенно несвойственной ему манере, прервал себя на полуфразе. Дэн явно представлял собою проблему, которой Энтони не предвидел. Он заговорил снова, но уже не так резко: — Не хочу умереть, ничего по этому поводу не сделав.
— Но то, что ты называешь «искажением», — цена всякого сколько-нибудь длительного союза. А люди вроде Джейн ни за что не улягутся — лапки кверху, — чтобы вот так запросто позволить «исказить» себя до неузнаваемости.
Это явно позабавило Энтони.
— Надо бы тебе как-нибудь отобедать за одним из наших «высоких столов».148
— Ну, это уже профессиональные деформации. Вовсе не одно и то же.
— Менее опасные, чем деформации семейные? А что, по-твоему, больший грех — изменить человеку или изменить человека?
Дэн развёл руками:
— Ну, мой милый, таковы правила игры. Я в своё время отказался играть по правилам, не позволил Нэлл изменить меня… Поэтому мы и разошлись. Ты это не хуже меня знаешь.
— Ну хорошо. А если бы ты попытался сохранить семью, позволив Нэлл руководить твоими поступками, ты чувствовал бы себя счастливее?
— Господи, да как же я могу на это ответить?
— Сказав, что не перестаёшь жалеть о том, что ваш брак распался.
Дэн опустил глаза, пристально разглядывая свой бокал.
— Если я и не жалел об этом, то лишь потому, что генетически не могу быть верен одной-единственной женщине.
— Ну а я, пользуясь твоей терминологией, генетически не могу не быть верен одной-единственной женщине. Так ли уж велика разница между нами? Ты по крайней мере честно отдавал себя каждой из них.
Дэну припомнилась давняя шутка об Оксфорде: говорили, что самым типичным из оксфордских профессоров был Льюис Кэрролл.149 Полностью скрыть ощущение, что их разговор близок к абсурду, ему не удалось.
— Энтони, послушай, у меня было меньше часа, чтобы снова познакомиться с Джейн. Разумеется, она изменилась, это видно. Но она вовсе не производит впечатление человека, личность которого деформирована. И я знаю о ней от Каро. Девочка ею восхищается. Я представляю, что всё это значит для тебя, как велик соблазн строго себя судить и… — Дэн почувствовал, что вот-вот сорвётся, и взял себя в руки. — Ты понимаешь, что я хочу сказать.
— Параноидальный бред умирающего?
— Вовсе нет. Но ведь можно переборщить и с принципиальностью?
В комнате повисло молчание. Исхудалое лицо замкнулось в иррациональном упрямстве, чуть ли не в раздражении, в нежелании отказаться от давно вынашиваемых сомнений.
— А ты женился бы на Джейн, если бы я всё поломал с самого начала?
— На этот вопрос невозможно ответить. Ты и сам это знаешь.
— Но ведь ты был в неё влюблён?
— Меня влекло к ней. Как влекло потом ко многим женщинам. — Глаза Энтони пристально наблюдали за ним, слишком пристально, чтобы Дэн мог чувствовать себя спокойно; он потупился и пожал плечами. — Я не Казанова, Энтони, но был близок со многими. Я и в самом деле испытываю непреодолимую тягу к непостоянству. — Но Энтони всё молчал, и Дэну пришлось приподнять бокал и спросить: — Можно, я налью себе ещё?
— Пожалуйста.
Дэн прошёл к столику, где стояла бутылка хереса.
— И потом, ведь была же Нэлл, — сказал он.
— А сейчас? Есть кто-нибудь?
— Да. — Дэн обернулся, усмехнувшись с грустной иронией. — Совсем молодая. В дочки мне годится.
— Меня тут считают ужасно добропорядочным. Ни одной студентки не совратил. — Дэн улыбнулся, а Энтони продолжал: — И что же, ты не чувствуешь никакой ответственности перед ней?
— А как же. Я даже объяснил ей, что я такое на самом деле.
— Тогда ты оказался гораздо честнее и порядочнее, чем я.
Дверь отворилась: в проёме появилась молоденькая сестра. Она не произнесла ни слова, только притворно-строго взглянула на Энтони, о чём-то предупреждая. Он сказал: «Нет, ещё не пора». Она с готовностью кивнула и скрылась за дверью.