Иван Федосеевич говорит, что животноводство в сельском хозяйстве — это все равно что в промышленности тяжелая индустрия. Оно требует больших капиталовложений. А вот овощеводство или, скажем, садоводство — это легкая индустрия. Они быстро дают деньги. Он сообщает нам, что решил разводить клубнику, показывает место, неподалеку от теплиц и парников, где он станет ее выращивать, надо лишь вынести подальше забор, которым огорожен весь участок ранних овощей. Он спрашивает, в каком из подмосковных хозяйств можно достать осенью „усы“, какие сорта клубники лучше. Под клубнику он думает вывести сапропель. Теперь он купил самосвал, так что возить сапропель и навоз ему будет легко. Мечтает еще он открыть в областном городе магазин „на два раствора“, будет торговать свининой, маслом, ягодами и огурцами.
Разговор этот мы ведем на бревнах, неподалеку от реки, в виду лугов, уставленных до горизонта стогами сена, напротив строящегося свинарника, о котором Иван Федосеевич говорит с усмешкой, что свинарник этот должен быть лучшим в Европе. Жарко, облака бегут над лугами, отбрасывая перемещающиеся тени, пахнет сеном, известкой и речной водой.
Я спрашиваю Ивана Федосеевича о сводках в газете, где по сеноуборке он числится среди отстающих, о помещенной недавно в районной же газете заметке про его колхоз, которая называется: „Преодолеть отставание“. Иван Федосеевич смеется, и у меня складывается впечатление, что ни сводок этих, ни заметки он не читал, а если и читал, то значения им не придает, — и вовсе не потому, что отмахивается от критики, пренебрегает ею.
Он называет цифры сданного им уже в этом году государству молока, мяса, масла, называет количество этих продуктов, проданных по государственным закупкам и различным организациям. А в ином колхозе, который по сводке считается передовым, всего покосов-то — гектаров сто и коров пятнадцать — тридцать. Что проку от этих передовиков государству! Иван Федосеевич хоть и отстает сегодня по сводке, но заготовил уже семьсот тонн сена и оставшиеся шестьсот тоже уберет. А сколько заготовил сена тот „передовик“, убравший все в срок, сколько коров он содержит, сколько дает стране общественного продукта?
И я все больше укрепляюсь в мысли, что судить о колхозе надо не только по той исполнительности, радующей начальство, с какой этот колхоз выполняет все кампании, но главным образом по той пользе, которую колхоз приносит государству. Иначе дискредитируется вся наша пропаганда. Казалось бы, что Иван Федосеевич должен огорчаться тем, что в сводке он на'одном из последних мест, что про его колхоз помещена критическая заметка, а он лишь смеется. В сущности, если бы я не завел этого разговора, то он и внимания не обратил бы на газетную критику. Здесь тот же шаблон, что и во многих других областях руководства сельским хозяйством, та же поверхностность, то же незнание дела, сути его. И, быть может, в деле пропаганды, в печати, которая, как известно, коллективный организатор, шаблон этот еще пагубнее, ибо разрушает он самое для нас святое — веру в большевистское слово.
Потом речь заходит о злополучной свекле, которую Иван Федосеевич продал в Москве. Он заговорил об этом сам, — должно быть, чтобы привести еще один пример того, как его критикуют, — заговорил с полуулыбкой.
А дело было так. Ранней весной, когда с кормами обстояло плохо, Иван Федосеевич по обыкновению своему искал, где бы чего достать. Зашел он к директору консервного завода. Тот сказал ему, что есть у него гниловатая свекла и старая, начавшая портиться квашеная капуста. Свиньям все это как раз подойдет. Договорились о цене, о том, что осенью колхоз сдаст заводу взамен этой продукции столько-то тонн лука. Когда Иван Федосеевич привез домой эту свеклу и капусту, то он увидел, что, если перебрать их, там найдется еще много отличного продукта. Он посадил колхозниц, те перебрали, гнилую свеклу и капусту он скормил свиньям, а хорошую отвез в Москву и продал за двадцать тысяч рублей, которые и вложил в строительство свинарника. Обо всем этом прослышал Алексей Петрович, приехал к Ивану Федосеевичу, между прочим спросил, правда ли, что он покупал на заводе капусту и свеклу, правда ли, что он часть из них продал. Иван Федосеевич, ничего не подозревая, чистосердечно рассказал, как было дело, посмеявшись над директором. Тут Алексей Петрович вспылил, отчитал председателя, сообщил о случившемся в обком, и Ивана Федосеевича „за спекуляцию“ критиковали на районной партийном активе. Но его это нисколько не тронуло; мне кажется, что он и сейчас несколько гордится всей этой историей. Он только жалеет, что, не зная за собой преступления, искренне рассказал обо всем секретарю райкома и что из-за всей этой шумихи не купил у директора завода еще и соленых огурцов и фасоли, среди которых, наряду с гнилью, много хорошего товару, — только бы перебрать.
Мне кажется, что из всего этого можно и нужно сделать лишь один вывод: Иван Федосеевич — хороший хозяин, а директор консервного завода — плохой, и критиковать, высмеять надо было только директора. Иван Федосеевич основу благополучия колхоза строит не на спекуляции, а на производстве продуктов. Директора он не обманывал, — просто тот, не болея душой за доверенный ему завод, как болеет Иван Федосеевич за колхоз, не догадался или поленился посмотреть дотошно, как это сделал Иван Федосеевич, что за гнилье у него там лежит, не догадался или поленился поставить людей на сортировку этого гнилья. У него барское, высокомерное отношение к государственной собственности, а у Ивана Федосеевича этого нет, он и помыслить не мог, чтобы не посмотреть, что за свеклу и капусту станут давать свиньям, а посмотрев, сообразил, как все устроить с наибольшей выгодой для колхоза. Что же, надо было, чтобы Иван Федосеевич не брал этой капусты и свеклы, чтобы они вовсе сгнили на заводе, как сгнили, вероятно, огурцы и фасоль, которые после всего этого Иван Федосеевич побоялся взять? Или же надо было, чтобы Иван Федосеевич, купив это гнилье — что законом не- возбраняется, — скормил свиньям вместе с гнильем и хорошую продукцию? Или после того как колхозницы перебрали свеклу и капусту, он должен был доброкачественные продукты вернуть директору завода? Об этом и толковать смешно. Директор оказался равнодушным к государственному добру человеком, барином, считающим ниже своего достоинства запустить руку в чан с капустой, в закром со свеклой, посмотреть, что же у него там лежит. Именно таких вот бар с партбилетом клеймил Ленин за их неумение и нежелание по-хозяйски торговать, учиться этому делу у старых купцов: И они-то, эти баре, губят живое дело хозяйствования, торговли, наносят ущерб народу. А Иван Федосеевич показал пример партийного отношения к народному добру, использовал природную свою торговую смекалку. Государство только выиграло от того, что выбранные из гнилья капуста и свекла не пошли свиньям, но пополнили продовольственные ресурсы, что вырученные деньги, на которые куплены были какие-то материалы для свинарника, пошли в казну, что, наконец, все это как-то ускорило строительство свинарника, который тем самым скорее станет давать продукцию.
Разговор продолжается. Иван Федосеевич рассказывает, что весной у него все затопило, сеял он поздно, да и не все посеял, что надо. К слову сказать, когда мы отправились в поля, незасеянной земли я не видел, она была засеяна вся, но только в р иных случаях другими, не предусмотренными планом культурами.
На колхозном ГАЗ-69, который куплен Иваном Федосеевичем весной, едем летней дорогой по бескрайным поемным лугам. Куда ни глянешь — стога и стога, на сотнях гектаров. Вот так отстающий!
Иван Федосеевич рассуждает вслух: „На луке возьмем нынче миллион, год нынче луковый“. Лук у него и впрямь хорош. Он продолжает прикидывать: из Стрельцов лук пойдет на сдачу государству и в госзакуп, из Вексы — на продажу, из Любогостиц — заложим для зимней продажи, из Николы-Перевоза — на матку заложим. Мысль его неутомимо работает.
Приехали в Стрельцы. Иван Федосеевич показывает нам детские ясли — двухэтажный дом с каменным нижним этажом и деревянным верхним.
Два с лишним года назад, весной, когда Иван Федосеевич еще жил в Стрельбах, я как-то ночевал у него и утром, выйдя на улицу, спросил, что это за кирпич и бревна лежат напротив его дома, рядом с двумя ветхими, пустыми домами. Иван Федосеевич объяснил мне тогда, что дома эти куплены колхозом на слом, что на месте одного из них он построит „комбинат для баб“ — не всё же хозяйственные постройки возводить, — и будут в том комбинате медпункт, родилка, ясли и детсад, для чего и привезены сюда кирпич и бревна.
Потом, в Последующие свои приезды, я видел, как дом этот строился; однажды, когда он уже почти был готов и оставалась только внутренняя отделка, Иван Федосеевич показывал мне его. Но с тех пор как председатель переехал в Любогостицы, в Стрельцах я почти не бывал и „бабьего комбината“ не видел.
И вот теперь мы подходим к нему. Нижний, каменный этаж сияет в лучах полуденного солнца побелкой стен, чистыми стеклами окон, окраской рам и дверей. При всей своей суровости, жесткости, при всем том, что он постоянно занят мыслями о хозяйстве, Иван Федосеевич как-то смягчается, теплеет, показывая нам ясли. В больших и светлых комнатах, где спят в кроватках дети, чистый воздух, порядок, тишина. Осматриваем кухню, столовую. В одной из комнат немолодая женщина гладит детские костюмчики и платьица. С особенной гордостью показывает нам Иван Федосеевич чистую уборную, объясняет ее устройство; поскольку нет канализации, это не просто было сделать. А второй этаж дома, где должны быть другие отделения „бабьего комбината“, пока что заперт, там еще идет внутренняя отделка. Спрашиваю, хватает ли в Стрельцах ребят для столь больших яслей, — деревня эта далеко отстоит от других сел колхоза, дороги плохие, и носить сюда детей оттуда едва ли будут. Иван Федосеевич отвечает, что ребят много: сейчас, мол, воспроизводство идет расширенное…
Не помню уж, в какой связи, он вдруг — высказывает интересную мысль о необходимости упразднить молочный пункт консервного завода. Пункт этот обслуживает лишь один этот колхоз, на земле которого и расположен, — принимает от колхоза и колхозников молоко. Там имеется заведующий, лаборант и три приемщика. Расходуются средства на аренду помещения, электроэнергию, уборку, транспорт. В зимние месяцы, когда молока мало, все это предприятие, в сущности, простаивает. Вот и считает Иван Федосеевич, что пункт надо ликвидировать, но зато прибавить колхозу десять процентов на сданное молоко, и колхоз станет доставлять его прямо на завод. Если учесть, сколько таких пунктов в стране, легко представить себе, какую выгоду принесло бы государству Предложение Ивана Федосеевича. У него, говорит он, люди гулять не будут; сдали молоко — пошли бы на другую работу. В этом, на мой взгляд, пример заинтересованного, творческого подхода к делам государства, желание удешевить продукты питания и высвободить людей для производительного труда. Иван Федосеевич говорит далее, что надо бы закрыть и мелкие государственные тёрочные и декстриновые заводики, у которых большой штат, у которых имеется все, что положено государственному предприятию пищевой промышленности, — от директора и бухгалтера до агронома. Надо бы передать это производство колхозам, где оно пойдет куда успешнее, где выпускаемая продукция будет освобождена от излишних накладных р