— Шеф, это ружье, «Ультрасоник», стреляет звуковой волной. Мы попробовали выстрелить из него по стеклу с примесью алюмината кобалиума, и интересная штука получилась.
— Не тяни.
— Стекло съежилось и в ту же секунду выпало из проема. Стекло с примесью алюмината кобалиума реагирует на звуковой удар, при этом разрушаются молекулярные связи внутри стекла, и оно уменьшается в размере. Стекло, как бы корчась в муках, съеживается.
— Это Ха Сону сказал?
— Я, конечно, своими словами пересказал, но смысл такой. Еще он сказал, что в сырую погоду эффект сжатия выше.
— В такую погоду, как сегодня.
— Да, именно так.
Ли просмотрел файлы Ко Ынчжин и нашел кое-что интересное.
Первая трагедия произошла в микрорайоне Мион района Кванчхан 15 июня в три часа дня. В тот день Ко написала заявление об уходе. Но очевидцы говорят, что она была на рабочем месте до пяти. Это подтверждается данными электронного учета рабочего времени. От офиса до Миона на машине — 30 минут, но нет свидетельств, что она покидала офис. Ли заподозрил, что у Ынчжин есть сообщник. Вероятнее всего, это кто-то из сотрудников лаборатории. Ли вернулся в комнату для допросов. Ынчжин сидела в той же позе, вперив взгляд в стол.
— Идеальная погода для битья стекол, не так ли?
Ли пытался спровоцировать ссору, но Ынчжин будто не слышала его. Ему на секунду показалось, что она еле заметно усмехнулась.
Ко Ынчжин так и не заговорила. Соучастника не нашли, не узнали также, сколько еще в городе окон с изъяном. Ли решил, что расследование можно не продолжать. Стекла безопасны, пока их никто не трогает. Имя Ко какое-то время еще гремело в медиапространстве. Было высказано много догадок. Ли пометил ее дело как «Особо секретное». Узнай кто о реакции стекла с примесью алюмината кобалиума на звуковой удар, сотни, да что там сотни, тысячи окон сразу бы стали угрозой для окружающих.
Спустя месяц начался сезон дождей. В воздухе пахло долгожданной влагой, сменившей долгую засуху. Капли дождя падали на иссушенную землю, поднимая фонтанчики пыли. На улицах ощущался запах гнили. Незадолго до того, как на город обрушился дождь, из окна одного здания в центре города выпало стекло размером 4 на 3 метра и убило двух прохожих. Одной из пострадавших, женщине за двадцать, стекло раскроило череп так, что он был похож на вскрытый арбуз. Троих очевидцев стошнило на месте. Ли Юнчхан позвонил Ха Сону как только узнал о происшествии. Ха Сону был как будто удивлен и утверждал, что не имеет отношения к происшествию. О реакции стекла с примесью алюмината кобалиума на звуковой удар знали четыре человека: Ко Ынчжин, сидевшая в тюрьме, Ли, Чон и Ха. Но, возможно, был и пятый. Тот самый сообщник Ко Ынчжин. Как только Ли положил трубку, телефон зазвонил снова.
— Шеф, вы едете? — это был Чон Намчжун.
— Да, еду. Что на месте преступления?
— Как и в прошлые разы. Никаких следов.
— Начни с алиби сотрудников лаборатории.
— Уже сделано. За это время никто не увольнялся, и все были на рабочих местах.
— Так кто же это?
— Не знаю. Приезжайте быстрее.
Ли положил трубку и сразу же вызвал такси. В машине было душно, и он опустил боковое стекло. В салон залетали капли дождя. Водитель оглянулся на пассажира. Струи дождя становились все толще. Ли посмотрел наверх, на этот лес из зданий. Слишком много стекла. Сквозь стену дождя доносился высокий, давящий звук. Наверное, ветер, прорываясь сквозь струи дождя, издавал его. Ли подумал, что, может, и нет никакого сообщника. Возможно, окна разрушает звук, который нам не слышен, о котором мы не знаем. Ему вспомнилось, как усмехнулась на допросе Ко Ынчжин, и его тут же бросило в жар от гнева. Он смотрел на скрывающиеся за завесой дождя здания. Слишком много стекла.
— Сиденье все вымокло, — сказал ему водитель, наблюдая за ним в зеркало заднего вида. Из-за открытого окна у Ли промокло правое плечо и вся рука. Он закрыл окно. И тут же капли, словно звери в поисках добычи, накинулись на стекло.
Из современной поэзииПеревод Анастасии Гурьевой
Со Чончжу
Чтоб расцвела сегодня хризантема —
Еще с весны, — не для того ли
Пела с плачем совка?
Чтоб расцвела сегодня хризантема,
Не для того ли
Гром гремел из тучи?
Цветок, подобен ты моей сестрице —
Грудь скована печалью неизбывной,
Окольными путями юности
Она пришла и в зеркало глядится.
Чтоб лепестками желтыми сегодня ты цвела,
Вчера не для того ли появился первый иней,
И ночью нынешней не потому ли так долго я не мог уснуть?
Как будто от трепещущей понуро ивы,
И от приникших, словно перед бурей, трав,
От мотыльков и ярко-желтых иволг,
Ввысь направляешь ты меня, качай сильней, Хяндан!
И в небо, где нет рифов, нет и островов,
Ты ввысь меня направь, раскачивай качели.
К тем облакам с их переливами оттенков, ты ввысь
меня направь, сильней качай,
И душу, что томится в ожиданьи, ты ввысь направь,
сильней, Хяндан, сильней!
Но все же так, как к западу стремится месяц,
Я в небо устремиться не смогу.
Как ветер, что вздымает в море волны,
Сильней качай меня, Хяндан,
Сильней!
В иссиня-ослепительные дни
Давайте тосковать о тех, по ком скучаем.
Но здесь, куда ни глянь, повсюду — осени цветы,
Устав от зелени, раскрасились осенней гаммой.
А как же быть, что делать в снегопад?
И как же быть, когда весна наступит?
Когда, быть может, я умру, а ты продолжишь жить,
Когда, быть может, ты умрешь, а я останусь?
В иссиня-ослепительные дни
Давайте тосковать о тех, по ком скучаем.
Пред наступленьем первой брачной ночи еще сидела рядом с женихом невеста, устало распустив прическу, одета в кофту синюю и юбку алую, как вдруг, нужду испытывая малую, жених вскочил и поспешил на двор, да зацепился за дверной крючок полой одежды. Решил жених поспешно, не подумав: видать, моя невеста похотлива, что утерпеть она не может и тянет за полу к себе. Не обернувшись, выбежал жених, и думал он, нужду справляя, что, мол, невеста, как оторванный лоскут, на что она теперь годится? И так решив, он не вернулся в дом.
Прошло тому почти полвека, и оказался он проездом в тех краях. И вспомнил, и решил проведать, прошел он в комнату невесты, посмотрел — а та все так же, как той самой ночью, еще сидит с распущенной прической, одета в кофту синюю и юбку алую. Почувствовал неловкость перед ней, и осторожно он ее плеча коснулся, и тут рассыпалась она и обратилась прахом. Был синим и был алым этот прах.
Ким Сынхи
Откроешь холодильник — там рядком
Лежат покорно яйца,
Белы, и аккуратны, и чисты.
И думается мне, что даже голод
Мне не позволит съесть их ненароком.
На пригородном поезде бесцельно я каталась как-то,
И вот, у сельской школы бедная торговка продавала
Десятки и десятки желтеньких цыплят.
И все они в картонном коробе
Так неустанно копошились,
Комочки желтенькие.
(Да, сердцевина жизни столь тепла!)
«Жить — счастье!» — эту мысль являл их образ
И у меня, так часто повторявшей, что «несчастье — жить»,
Слезами он застлал глаза.
Не потому ли, что тогда рвалась на волю я из скорлупы?
Ах, как же грустно
В безденежье искать нам средства на леченье
Разбитого параличом отца!
И так же, как и мы, белок с желтком,
Ведут ли диспут об отчаяньи?
В любое время года холодильник
Откроешь потихоньку, а оттуда
Как будто бы яиц холодных раздается
Шепот:
«Мам, обними меня»! Но в теплые объятья
Наседки-мамы так и не попали эти яйца.
И дешево распродавали их.
Подобно им, и у меня, оставшейся без документов,
Надежда постепенно ослабела,
Но и отчаянье зато как будто бы смиренней стало.
Шопену тяжело от бытности Шопеном, и потому он
голову склоняет.
Жорж Санд же тяжело от бытности Жорж Санд,
Вот потому она и голову склоняет.
Больному тяжело от бытности больным,
А вору — бытность воровская тяжела,
Рабочему — от бытности рабочей тяжко,
Врачу — от бытности врачом, и потому они и голову склоняют.
Отцу — от бытности отцовской тяжело,
От материнской — матери,
А дочери — быть дочерью непросто, вот потому они
и головы склоняют.
Подсолнуху — подсолнухом быть тяжело,
И традесканции собою быть непросто,
Ромашке — быть ромашкой,
И астрагалу тяжело быть астрагалом,
А канне — бытность канной тяжела, вот потому они и
голову склоняют.