Произведение И. Бишоп и сегодня не утратило своего значения, являясь ценным источником по истории и этнографии Кореи. «Корея и ее соседи» была переиздана в 1970 году в Республике Корея, а в 1996-м переведена на корейский язык. Три главы из этой книги, в которых И. Бишоп рассказывает о жизни корейских переселенцев в России и о ситуации в российском Приморье в конце XIX века («Нагасаки — Владивосток», «Корейские поселенцы в Сибири», «Транссибирская железнодорожная магистраль»), в переводе на русский язык были опубликованы в 2001 году в альманахе «Российское корееведение», № 2.
Предлагаемый в настоящем издании отрывок посвящен драматическому периоду в истории Кореи, когда после японо-китайской войны 1894–1895 годов страна впервые за сотни лет получила формальную независимость, но в действительности это означало лишь устранение еще одного препятствия на пути стремившейся к ее колониальному закабалению Японии.
Воспользовавшись последним японским пароходом сезона, я оставила Владивосток и провела два дня в Вонсане. Здесь, за весьма редким исключением, я нашла мало изменений. Только горы на горизонте теперь были покрыты снегом, да еще некоторые корейцы обогатились благодаря запредельным суммам, уплаченным японцами за работу в военное время, торговля оживилась, а покой на тихих улицах охраняли японские караульные в деревянных будках[106]. Через Вонсан в направлении Пхеньяна прошли двенадцать тысяч японских солдат.
Следующим портом моей остановки стал Пусан. Здесь я обнаружила отряд из двухсот японцев, новый водопровод и военное кладбище на горе, количество могил на котором свидетельствовало о чудовищной смертности, царившей в японских войсках.
5 января 1895 года, добравшись до Чемульпо через Нагасаки, я нашла здесь разительный контраст с царившими в прошлом июне сутолокой, суетой и возбуждением. Во внешней гавани стояли только два иностранных военных корабля. Во внутренней — три коммерческих парохода из Японии. Зажиточный, людный китайский квартал с его шумной торговлей, большими магазинами, боем барабанов и гонгов, треском фейерверков днем и ночью теперь лежал в тишине и запустении. На протяжении всего моего пути до гостиницы «Итхэ» мне не встретился ни один китаец. Открыться вновь рискнула только одна лавка. Ночью свет, пробивавшийся из-за ее закрытых ставнями окон, одиноко мерцал здесь вместо былых огней, толчеи, шума и веселья. Японская оккупация оказалась для этой части Чемульпо столь же разорительной, как средневековая моровая язва.
В японском же квартале, как и вдоль береговой линии, наблюдалась кипучая деятельность. Пляж был загроможден прибывающими и отправляемыми грузами. По улицам едва можно было пройти, причиной чему служило не только оживленное перемещение товаров, взваливаемых на спины быков и кули, но и горы бобов и риса, которые замерялись и упаковывались прямо на дороге. Цены были высоки, оплата труда выросла более чем вдвое, вымогательство поутихло, и корейцы работали с охотой.
Я отправилась в Сеул верхом. Всю дорогу до столицы шел снег. В округе было настолько спокойно, что никакой эскорт не понадобился, и я добралась до Ориколя, не воспользовавшись даже услугами извозчика. Постоялый двор, где по пути в столицу я останавливалась в пору моего первого посещения, был превращен японцами в опорный пункт. Явившись туда в полном неведении относительно наступивших перемен, я была весьма радушно встречена военными, которые угостили меня чаем и снабдили жаровней с древесным углем. Дорога на Сеул утыкана колышками разметки под строительство железнодорожных путей, которое готовили японские геодезисты. Здесь тоже все было забито людьми и быками.
В Сеуле я в течение пяти недель была гостьей британского Генерального консула господина Хиллера. Погода стояла великолепная, столбик термометра дважды опускался до семи градусов ниже нуля, установив рекорд низкой температуры за всю историю наблюдений. Меня ожидал самый радушный прием здешней славной иностранной общины. Окунувшись в водоворот сеульской жизни, я ощущала день ото дня нарастающее давление политических и иных интересов, связанных со своей персоной. В моем распоряжении были лошадь и солдат, я осмотрела город со всеми его извилистыми переулками, смогла по достоинству оценить очаровательные сельские пейзажи за пределами городских ворот, а также посетила некоторые из королевских гробниц, окруженные изящными деревьями и рядами величественных каменных изваяний.
Застою, который наблюдался здесь прошлой зимой, пришел конец. Дела у японцев шли в гору. Они держали многочисленный гарнизон в столице, некоторые ключевые фигуры в кабинете были их назначенцами, японские офицеры муштровали корейскую армию. Повсюду были видны если не усовершенствования, то перемены, и город наполняли слухи о том, что это только начало. Король, которому формально были возвращены полномочия суверена, смирился со сложившимся положением. Королева, по всеобщему убеждению, интриговала против японцев, но деятельность японского посланника, графа Иноуэ, сочетавшего твердость с чувством такта, позволяла поддерживать видимое спокойствие.
8 января 1895 года я стала свидетельницей необычайной церемонии, которая, возможно, будет иметь далеко идущие последствия для корейской истории. Японцы преподнесли Корее ее независимость в подарок и теперь требовали от короля формально и публично отречься от власти китайского сюзерена. Японцы, взяв на себя труд расчищать авгиевы конюшни коррупции в среде чиновничества этой страны, теперь принуждали ее монарха к торжественному провозглашению этой миссии. Для этого он должен был проследовать к Алтарю земли и плодородия[107] и там объявить о независимости Кореи, поклявшись перед духами своих предков проводить в жизнь рекомендованные ему реформы. Необходимость этого шага вызвала у Его Величества отвращение, и, преувеличивая банальное недомогание, он добился некоторой его отсрочки. А в день накануне самой церемонии сон, в котором духи предков явились уговаривать короля не отступаться от древних обычаев, вызвал у него такой ужас, что едва не сорвал принесение присяги.
Но дух графа Иноуэ оказался более могущественным и неумолимым, чем духи предков Его Величества. Клятва была принесена в обстановке небывалой торжественности в темном сосновом лесу в тени горы Пукхансан, на самом почитаемом алтаре Кореи в присутствии двора и высших сановников королевства. Пожилые, солидные люди постились и соблюдали траур в течение двух предшествовавших церемонии дней. В толпе мужчин в белых мантиях и черных шляпах, наблюдавших за необыкновенным зрелищем с холма у подножия Шелковичного дворца, не было произнесено ни единого слова, не появилось ни одной улыбки. Небо было зловеще пасмурным, дул резкий восточный ветер — грозные предзнаменования, если верить корейским суждениям.
Монаршая процессия, чем-то напоминавшая ритуальный выезд для совершения королем жертвоприношений[108], была все же лишена той варварской пышности, которая делала эту церемонию одной из самых впечатляющих на Востоке. В сущности, она тоже была варварской, но без всякого блеска, зато с намеками на наступление новой эры и надвигающуюся волну западной цивилизации, готовую поглотить все вокруг. Еще ее отличало присутствие японских полицейских в голубых ольстерах[109], обеспечивавших личную охрану министра внутренних дел Пак Ён Хё[110], одного из революционеров 1884 года. Он находился в постоянной опасности, так как многие здесь поклялись ему отомстить, хотя король и был принужден помиловать его, вернуть из ссылки и назначить на высокий пост, восстановив в прежнем положении его низвергнутых из сана предков.
За пределами Дворца вдоль дороги была выстроена корейская кавалерия, воины стояли так, что их лица были обращены к стенам, а крупы и хвосты лошадей — к королю. Сбившись в неуклюжие толпы, стояли многочисленные корейские солдаты с мушкетами самых разных образцов, одетые в мундиры хлопчатобумажной ткани ржаво-черного, коричневого и голубого цвета. Штаны у них были то коротки, то на целый фут длиннее, чем следовало, а костюм дополняли белые ватные чулки, башмаки с завязками и черные фетровые шляпы тирольского покроя, украшенные розовыми лентами. После долгой задержки, которая сопровождалась жаркими спорами о том, не попытается ли король в последний момент оказать сопротивление давлению иностранцев, процессия появилась в дворцовых воротах. Ее открывали огромные флаги на древках в форме трезубцев, пурпурные пучки на длинных шестах, этажерка с камнями, передаваемая с необычайной торжественностью, группы людей в алых и синих халатах и шапках того же цвета, по покрою напоминающих шутовские колпаки. За ними следовали личная прислуга короля в желтых халатах и желтых же бамбуковых шляпах, еще люди со штандартами. Затем появился красный шелковый зонт, за которым последовали не четыре десятка носильщиков с величественным троном, но скромное, незамысловатое деревянное кресло со стеклянными боковинами, на котором и восседал суверен, бледный и подавленный. Переносили эту конструкцию всего четверо слуг. За ними на таком же сиденье двигался наследный принц. Потом не без помощи подчиненных на лошадей в живописных чепраках водрузились мандарины, министры и военачальники. Выстроившись за министром внутренних дел, который ехал на осле темной масти и выделялся на общем фоне иностранным седлом и иностранной охраной, они начали движение, каждый — при содействии двух сопровождающих, поддерживающих стремена, и еще двух — ведущих лошадей под уздцы. Когда процессия добралась до священных стен, военный эскорт и большая часть кавалькады остались за их пределами, и лишь король в сопровождении главных сановников и слуг, без которых никак нельзя было обойтись, прошел к алтарю. С эстетической точки зрения собрание выстроившихся под темными соснами мужчин в алых халатах смотрелось необычайно эффектно. Что же до политики — то данная королем клятва стала одним из самых значительных актов в утомительной драме прошедшей войны. Вот ее содержание: