А тут: печка, яблонька, родник. И никаких афоризмов. Баба-яга, гуси-лебеди. И совсем не понять, о чем сказка.
Дело в поэтическом взгляде, национальном фильтре. В подходе к поэзии и природе. У славян, особенно восточных, это прежде всего подвижный образ – мистерия. Именно такой, на мой взгляд, является особенность русской сказки, русского искусства и русской православной церкви.
Сейчас принято, якобы научно, заявлять, что князь Владимир Святославович религию не выбирал, что, мол, это легенда, что, мол, фольклор. Нужно было князю с Византией задружиться, вот и весь выбор – по передовой науке.
Но я-то думаю – выбирал. Не именно князь, а Его Величество солнцепоклонник. Это важно сказать – солнцепоклонник. Качество Бога, его абсолютность создавали и в сознании, и в душе язычника-славянина своеобразное миропонимание – мироощущение. И более других легло на его душу мистическое действо – диалог с Богом через полное обнажение, через раскрытие всех чувств. Слова молитвы язычник не понимал, он понимал музыку слов, и музыка была чиста, в ней не было униженности. Протянув руку, язычник мог коснуться золотых одежд церковного олигарха, как бы коснуться самого Бога, его безусловных богатств. Что Бог беден, язычник и не поверил бы. Тогда чье же это все? Чьи солнечно-золотые ризы? Чей порфировый дом? И язычник включался в магическое действие, становился участником Божественного театра через по-новому увиденные образы.
Колыхаясь еле-еле,
Всем ветрам наперерез
Птицы легкие висели,
Как лампады средь небес.
И русская поэзия и русская живопись красиво театральны – «В багрец и золото одетые леса». И отзывается в душе Божественный глас литургии, вобравший в себя красоту всего сущего, наделяющую всех в храме равенством…
Равенство перед Богом и красотой – чувство столь сильное, что воспринимается нами как проникновение в сердце некоего озарения. Я думаю, взаимодействие и взаимопонимание зрителей через предмет искусства, их единение и взаимосимпатия – явление, идущее к нам скорее из будущего, нежели из прошлого. Как спасение.
Иногда мне кажется, что и заповеди Христа, да и сам Христос пришли к нам из будущего. Думается мне, что такие положения, как «Возлюби врага своего» и «Не суди», не могли возникнуть как результат социального опыта ветхих времен. Особенно «Не суди». Имеется в виду не суд судей, не закон и право, а наше поспешное, как прыжок из огня, обвинение всему, что на нас не похоже. Суд этот постоянен, он иссушает мозг, иссушает душу, превращает землю в грязь, поэзию в клевету, в зубоскальство. Для того чтобы это возненавидеть и возвести заповедь «Не суди» в основной закон, причем закон универсальный, нужен опыт невиданного по концентрации зла социального эксперимента и такого же трагического избежания ядерной войны.
Но мы говорили о сказке.
Так вот: в сказке главным, наиважнейшим правилом является равномасштабность и равночестность.
Бежала мышка-норушка. Видит теремок. Залезла мышка-норушка в теремок. Стала жить. Хорошо живет. Тепло ей – уютно.
Скакала лягушка-квакушка. Видит теремок. Спрашивает: «Теремок, теремок, кто в тереме живет?»
– Я, мышка-норушка.
– А я лягушка-квакушка. Пусти меня к себе жить.
– Залезай.
Залезла лягушка в теремок. Стали они вдвоем жить. Хорошо им. Мышке тепло и сухо. Лягушке прохладно и влажно.
Бежал мимо заяц. Попросился к ним. Они и его пустили. Живут втроем. Всем в теремке удобно. Бежала лисица. Попросилась – и ее пустили. И она с ними живет в чистоте и в зеркалах. И волка пустили. И волку в теремке хорошо – он и точило поставил – зубы точить. Волкам без точила скучно. И все они такие разновеликие и разнообразные. И всем им теремок впору.
Но вот набрел на теремок медведь. Не захотел со зверями вместе жить. Захотел теремок раздавить. Не пожелал войти в сказку, в ее замечательные правила, но только разрушить ее захотел. Навалился на нее сверху. И не стало теремка. А ведь теремок – это возможный путь к счастью. Нельзя на сказку наваливаться сверху, как и на всякое другое искусство, но только стараться нужно быть вровень.
Именно в сказке Иванушка-дурачок разговаривает с царем на равных. Только в сказке слон может дружить с муравьем, как равный с равным, потому что они равновелики в своем нравственном масштабе, в масштабе ума и веры в счастье.
Счастье для сказки обязательно, но лишь как путь к нему, лишь как открывающаяся возможность. Когда счастье приходит, сказка кончается. Счастье не подлежит рассмотрению, оно интимно, а посему для постороннего глаза запретно.
В сказках говорится, мол, народ живет в радости, но что-то я не встречал в сказках счастья коллективного. Даже рай – это не счастье, а блаженство.
Много еще правил для написания и осмысления сказки. О них не буду рассказывать, утаю как секрет ремесла.
А вы не позабудьте секретов прочтения. Один мой товарищ считает, например, сказку «Теремок» плачем по славянскому язычеству. Дело в том, что в необработанных вариантах старинной сказки в роли теремка выступает кобылья голова, наделяемая славянской фольклорной традицией многими чудесными свойствами.
Славянское язычество, утверждает мой товарищ, было глубоко природно, к природе почтительно и, главное, соборно, то есть руководствовалось идеей единения всего на земле – под солнцем. Христианство же захотело быть надо всем миром – сверху – даже над солнцем. Отсюда, мол, и неразбериха на Руси. Мол, русский мужик один день язычник, другой день православный христианин, в третий день научный атеист-ударник, в четвертый и последующие дни недели – жертва внутренних противоречий. Пора, мол, ему определиться и пойти вперед легкой походкой свободного человека.
Приближение к радости
Если хотите быть услышанным –
говорите либо очень громко,
либо не переставая.
Древний наш предок, когда-то же он был – недостающее звено, – когда-то же он понял, что ОН – это именно ОН, и что-то сказал…
Мы непрерывны.
Мы связаны с нашим древнейшим предком кровью, и, не менее того, – языком. Возможно, самое первое слово, которое он сочинял, мы твердим и поныне.
Когда я был маленьким, меня до боли огорчало, что героем русских сказок непременно выходит Иван-дурак. Я знал мальчика, который от этого плакал. Его мать, сутулая женщина с погасшим взглядов и серым лицом, говорила, кашляя от папироски:
– Ишь ты! – дурак дурака пожалел. Не реви, не плачь, тебе чего нравится, чтобы добры молодцы да красные девицы все чмок-чмок, все шуры-муры, а вот и в сказках кто-то вламывать должен…
– Не ври! – страстно вопил мой товарищ, зарабатывая тем подзатыльник. Звали товарища Ваня, но имя его среди нас позабылось, вытесненное кличкой Люстра.
В некоторых сказках, чтобы подсластить пилюли, Ивана-дурака называли Иванушка-дурачок. Выходило еще хуже. Если дурак, человек глупый от невежества, через образование и воспитание мог поумнеть, то дурачок, существо совсем безнадежное – идиот, и называют его ласкательно из жалости, поскольку дела уже ничем не поправишь.
Сказочную традиции даже Пушкин не превозмог. Правда, дрогнула у него рука, назвал он своего замечательного героя не дураком, а Балдой.
Идет Балда, сам не знает куда…
Старорежимные старухи говорили нам, чтобы мы, «дитятки», по этому поводу не тупили, и разъясняли нам: дурак-то он дурак, русский человек, но умный. Гляди, как умников-то объегорил – царем стал и удача ему в любви. И все это ему за доброту, за верность и долготерпение. Безответный он, русский-то человек. И вздыхали. И мы понимали, что врут они: наверное, опять русский человек опростоволосился, и никогда уже не стать Ивану-дураку царем.
Старине нами товарищи давали объяснения энергичные и категорические: мол, так и сяк – есть качества поважнее ума в классовом смысле, мол, в старинных сказках проводятся сопоставления на полном безыдейном уровне, хотя Иван всегда подается как пролетарий и безлошадник. И вообще, пора бы дать шкетам новую сказку, где Иван-дурак, сука, становится красным воздухоплавателем. Старшие наши товарищи уже умели курить и выражаться.
И на каком бы уровне этот вопрос ни рассматривался, утаивается одно абсолютное качество Ивана: он дурак не по сравнению с некими мудрецами-махатмами, он просто дурак. «Первый умный был детина, средний был и так и сяк, младший вовсе был дурак».
Моя бабушка мне объясняла:
– Дурак дураку рознь: одни дураки от кротости, от веры и от любви, другие от черта. Они ой какие умные – грудь вперед…
Бабушкино объяснение помогало мне в людях разбираться, когда я стал взрослым, но в детстве оно меня никак не вразумило, не наделило меня гордостью «от предков», как, скажем, грека. Иван-дурак, верти не верти, все равно оставался дураком.
А вот хорошие качества Ивана-дурака винят не люди добрые, не снисходительные батюшка с матушкой, не братья и сестры, не соседи, а всевозможное волки, медведи и чаще всего кони: конь вороной, конь белый, красный конь, конь в яблоках.
Животные не спят. Они стоят
Над миром каменной стеной.
И никто из крупнейших мировых специалистов по мифологии и фольклору не объяснил этого феномена. Ни англичанин Джеймс Джордж Фрезер, ни француз Жорж Дюмезиль, ни Владимир Яковлевич Пропп, ни даже академик Владимир Яковлевич Рыбаков.
А между тем слово «дурак» стало самым популярным и чаще других произносимым словом в общественных взаимооценках, в нашем горячем быту и в любви.
Обратимся же к сказке.
Оказывается, у всех индоевропейских народов, более того, почти во всем мировом фольклоре распространен сюжет о младшем брате – естественно, глупом по своему возрасту, но не более того, который благодаря своему мужеству, благородству, чувству долга и доброте всегда берет верх над своими хитрыми сластолюбивыми братьями.