Джонни, который никогда не улыбался, вдруг растянул губы в ухмылке.
— Уж прятаться-то я умею. Всегда прятался от мамы, и она никогда не могла меня найти. А от него и подавно спрячусь. Вот увидишь, держу пари на десять тысяч миллиардов долларов, он меня никогда не заметит.
— Тогда действуй, Джон, но будь осторожен. И смотри не наделай глупостей.
— Я, может, немного и глупый, Фрэнни, но только не насчет прятаться. — Он ушел, все еще продолжая улыбаться.
Столько всего случилось за последние несколько часов, что остается только удивляться, как это я добрался до жилища Джорджа на своих двоих, а не на четырех. Мои мозги были в таком состоянии, словно их пожевали какие-нибудь обкурившиеся мудаки, а потом выплюнули. Оказавшись на улице Джорджа, я прибавил шагу, сам того не заметив. Мне хотелось увидеть моего друга Джорджа Дейлмвуда, хоть кого-то настоящего и надежного, к тому же всего несколько дней назад бывшего важной частью моей жизни, частью, которую я легкомысленно принимал как должное.
Я поднялся по ступеням веранды и нажал кнопку звонка. Никто не отозвался, но в этом не было ничего необычного. Джордж, даже когда находился дома, часто не отвечал на звонки. «Я им нужен, — объяснял он, — но они мне, скорей всего, нет, кто бы они ни были». Он продолжал заниматься своими делами, совершенно игнорируя телефонные трели или трезвон в дверь.
Прежде чем снова нажать на кнопку звонка, я отступил назад и заглянул на крышу. Именно там он восседал в прошлый мой приход, когда мой мир был намного проще, когда в нем всего-то и чудес было, что восстававшие из могил мертвые псы, и никаких тебе версий моего прошлого, настоящего и будущего «я». Одна из этих версий была вскоре застрелена голландским бизнесменом из двадцать первого века.
Сегодня моего друга на крыше не оказалось, но, рассматривая ее, я услыхал кое-что обнадеживающее. Джордж прекрасно играет на гитаре. Он человек такой необычный, что это могло бы и не удивить, но удивляет. Зная его странные и консервативные вкусы, можно было ожидать, что он станет исполнять только классику, но нет. Диапазон его пристрастий — от Моцарта до битлов и гениальных подражаний Майклу Хеджесу или Манитасу де Плата. Он не меньше двух часов в день щиплет струны самой прекрасной гитары, какую мне когда-либо доводилось видеть. Я готов восхищаться этим инструментом из-за одного только его имени — это очень редкая модель под названием «Церковная дверь». Когда я спросил Джорджа о ее цене, он сглотнул, на какое-то время потерял дар речи, а потом пробормотал только: «число пятизначное». Она того стоит. Он так обращается с этой деревянной коробкой, будто занимается с ней любовью, а может, так оно и есть.
Стоя одной ногой на ступеньке веранды, я услыхал, как он наигрывает мрачно-прекрасный вальс Скотта Джоплина «Бетена», одну из своих любимых вещей. Я с облегчением вздохнул, тихонько фыркнув. Если звучит гитара, значит, Джордж в порядке. Джордж играл ту или иную вещь в зависимости от настроения. Я знал, что «Бетену» он играет, когда у него что-то не получается и он пытается найти выход. Обычно эта мелодия говорила: держись от меня подальше; общаться с Джорджем, когда он что-то обдумывает, — то еще удовольствие. Но сегодня ему все ж придется отложить «Церковную дверь» в сторону и выслушать меня.
Музыка доносилась из-за дома. Я прошел на задний двор. Посередине прямо на газоне сидел Джордж, держа гитару между колен. Рядом лежал нераспечатанный батончик «Марс». Музыка заполняла все пространство вокруг. Чак сидел рядышком с Джорджем и смотрел на него в точности как тот пес — на старый граммофон на фабричной марке «Американской радиокорпорации».
— Джордж!
Он поднял голову и улыбнулся. Чак подбежал ко мне поздороваться. Наклонившись, я взял его на руки. Он немедленно принялся вылизывать мне лицо своим мягким теплым языком.
— Рад снова видеть тебя, Чаки.
При этих словах улыбка на лице Джорджа стала еще шире.
— Ты видел Каза Флоона? Нашел он тебя?
— Да, Каз меня нашел. — Я подошел к Джорджу с Чаком на руках. Тот не переставая извивался и осыпал меня поцелуями. Джордж ударил два раза по струнам, накрыл их рукой. — Когда вернулся Чак?
— Каз его принес. Сказал, это мне подарок. Столько всего случилось, Фрэнни.
— Знаю.
Он довольно долго молчал, потом произнес:
— Ты говорил с Флооном?
— Да уж, поболтали мы вволю.
— Как он тебе?
Я не поверил своим ушам. Джордж никогда-никогда не спрашивал, что ты думаешь о других, потому что ему это безразлично. Ему безразличны как люди, так и то, что ты о них думаешь. Ему до всего человечества столько же дела, сколько среднестатистическому гражданину до какого-нибудь полевого шпата.
Я уселся рядом с ним и опустил Чака на землю. Тот подошел к Джорджу, уверенно свернулся у его ног и закрыл глаза.
— Что я думаю о Флооне? Я и прежде с ним встречался.
Джордж надорвал обертку «Марса».
— Я тоже.
От неожиданности я резко выпрямился и вскинул голову:
— Так ты и раньше был знаком с Флооном?
— Если верить ему, то да. — Он вгрызся в батончик. Начинка липкой струйкой стекла ему на большой палец. Он ее слизнул. — Флоон сказал, мы встречались, когда ему было тридцать с чем-то.
— По какому поводу?
— Вроде бы он меня нанимал для составления инструкций к какому-то своему изобретению.
Теплый порыв ветра поднял в воздух коричневую с красным обертку батончика. Я ее поймал.
— Ты его помнишь?
— Ну и реакция у тебя, Фрэнни. Любой позавидует. Тебе следовало бы играть на каком-нибудь инструменте.
— Так это правда, что он тебя когда-то нанимал, Джордж?
— Нет, по-моему, мы никогда прежде не встречались. И хоть я на память не жалуюсь, все равно для верности порылся в своих записках. Никогда я не работал ни на кого по имени Флоон.
— Выходит, он соврал.
— Ему так не кажется. Вдобавок он прекрасно знал, кто я, был в курсе некоторых обстоятельств моей жизни. Цитировал мои работы — старые и забытые.
— Да он все это где угодно мог узнать.
— Верно, но объем его сведений обо мне впечатляет. Ему явно немало пришлось покорпеть, чтобы все это разузнать. Хочешь кусочек «Марса»?
— Нет. Значит, Флоон заявляется к тебе с Чаком на поводке, чтобы при помощи этого маленького дара завоевать твое доверие. Представляется и говорит, что ты когда-то на него работал. Ты знал, что у него пистолет?
— Сейчас все при оружии, Фрэнни. Ты сам мне говорил. Потому-то ты и подарил мне пистолет.
Он предложил кусок шоколадки Чаку, тот понюхал и отвернулся; Джордж пожал плечами и отправил кусок себе в рот.
— Я должен тебе рассказать, что происходит со мной. Ты тогда по-другому будешь смотреть на вещи.
— Может быть. Но Флоон мне уже многое рассказал.
Это меня разозлило — даже в голосе промелькнули злые нотки:
— Флоон — это не я, Джордж. Его не было там, где был я. Что он тебе наговорил?
Следующие полчаса я ему рассказывал свои новости, а он мне — свои. К моему немалому удивлению и досаде, Флоон рассказал Джорджу чистую правду. Никаких преувеличений, никаких натяжек, чтобы себя обелить. Он ответил на все вопросы, какие Джордж ему задал, а после — вы только представьте! — они вместе пытались разобраться, что со мной происходит и почему.
— Вот это класс! Вы двое сравнивали свои впечатления обо мне?
— Ну да.
— Послушай, Джордж, этот сукин сын Флоон — настоящий гражданин Кейн с пистолетом. Он только что застрелил Джи-Джи, а пса, прежде чем прихлопнуть, каким-то образом превратил в убийцу-людоеда. И ты принимаешь на веру то, что тебе говорит такой человек?
— Я этого не говорил, Фрэнни. Я сказал, что мы беседовали о тебе.
Я так разозлился, что стал целыми пригоршнями выдирать из земли ни в чем не повинную траву и швырять ее в ни в чем не виноватого Чака. Трава была слишком легкой, чтобы долететь до пса, но тот все же проснулся и на всякий случай следил за моими движениями.
— Ну, так просвети меня, к чему же в итоге пришли два таких великих предсказателя?
Из дома послышался телефонный звонок. Джордж сразу же встал и пошел снять трубку. Это было совсем на него не похоже, и я решил, что он просто хочет выиграть время. Вернулся он торопливой походкой, протягивая мне трубку радиотелефона.
— Фрэнни, это Паулина. Магда упала в обморок. Она без сознания.
За те несколько минут, что Джордж вез меня до моего дома, появилась «скорая», которую я вызвал от него, — она ехала нам навстречу с включенной сиреной. Когда обе машины остановились у дома, мне на память пришло слово «оксюморон». Потому что ситуация являла собой именно это — оксюморон. У меня было бесценное преимущество: я знал, что с моей женой, еще до того, как врач начал щупать ее пульс. Ирония ситуации была еще и в том, что я знал: она обречена. Не спешите, доктор. Помочь ей невозможно — не пройдет и года, как большая, жирная, сочная опухоль мозга отправит ее на тот свет. Джорджу я об этом не говорил. Сказал только, что в глубокой старости, находясь в Вене, был женат на Сьюзен Джиннети. Джордж в свойственной ему манере помолчал, откусил от своего шоколадного батончика и безразличным голосом произнес: «Это интересно».
Мы вчетвером вбежали в дом. Услыхав, как хлопнула дверь, Паулина крикнула, чтобы мы шли в кухню. Там на полу у стола лежала Магда. Паулина подсунула ей под голову диванную подушку и выпрямила ее ноги и руки, так что казалось, будто Магда мирно спит, но в то же время она была похожа на труп. Я сразу наклонился посмотреть, нет ли у нее мышечной скованности — когда конечности выворачиваются внутрь, словно мускулы слишком туго натянуты на кости; это один из самых тревожных симптомов опухоли мозга.
Фельдшеры опустились на колени и приступили к своим невеселым обязанностям. Я во Вьетнаме служил в медчасти, и мне было понятно, что и зачем они делали. Но смотреть от этого было нисколько не легче. Я с трудом удерживался, чтобы не сказать: «Проверьте рефлекс Бабинского» и «У нее децеребрация?» Но я этого не сделал, потому что они действовали строго по инструкции и никакие советчики им были не нужны. Но я все же не спускал с них глаз.