— Не обманывай меня, Фрэнни. Пожалуйста. Я знаю, ты считаешь, что я еще маленькая…
— Это неправда, Паулина. Магда твоя мать. И если бы я знал, что ее дела плохи, то от тебя не стал бы скрывать. Зачем, по-твоему, я бы стал это делать?
— Потому что ты меня считаешь малым ребенком и…
У меня оставалось так мало времени, что я обязательно должен был разобраться с Паулиной хотя бы в этом. Я взял ее за руки и притянул к себе, так что мы оказались почти нос к носу.
— Я вовсе так не считаю. Я чертовски тобой горжусь и уверен, что ты обязательно будешь победителем — ты ведь сказала об этом недавно в гараже.
Больше мне ничего не приходило в голову, а сказать нужно было так много, потому что все это кипело во мне и осаждалось глыбой льда — да, кипело и обращалось в лед одновременно. Сочетание совершенно невероятное, но со мной происходило именно это.
Жизнь — это только противоречия и умение приноравливаться к ним. Я хотел сказать этой умненькой, наивной девочке, чтобы она помолчала и послушала — я расскажу тебе, чему успел научиться, и, может, ты сумеешь этим воспользоваться. И в то же время я ничего ей не хотел говорить, и пусть себе живет в своем серебристом мыльном пузыре невинности до самого последнего момента, до тех пор, пока тот не лопнет и она не свалится на землю — гораздо более жесткую, чем она себе представляла.
— Послушай… — Но тут настала ее очередь поддерживать меня, потому что я совершенно расклеился, не смог больше сказать ничего и заплакал.
— Ты меня обманываешь, Фрэнни? Ты поэтому плачешь? Ты меня обманываешь насчет мамы?
Ее голос был нежным и мягким, как кашемир. Он задавал вопросы и в то же время успокаивал. В нем не было даже намека на осуждение. Я не сержусь, даже если ты мне соврал, я не сержусь. Я тебя прощаю и не выпущу из своих объятий, пока ты не успокоишься. Я до сегодняшнего утра и не подозревал таких качеств в этой девочке. Все они обнаружили себя как-то сразу. Сексуальная Паулина, Паулина Флиртующая. Снисходительная, Понимающая… Почему я не замечал в ней этого прежде? Почему я не потрудился узнать ее как следует?
— Ты мной довольна, Паулина? Я тебе был хорошим отчимом?
— Ну да. Конечно да. А почему ты спрашиваешь? Что случилось?
— Просто хотел узнать. Мне это очень нужно. С твоей мамой все в порядке. Клянусь, я передал тебе все, что они мне сказали. Дело совсем не в этом; просто я хотел узнать, не очень ли я тебя терроризировал.
Губы улыбнулись едва заметной улыбкой.
— Не очень. Когда мы сидели в гараже и разговаривали, я поняла, что так тебя люблю! С тобой я чувствовала, что мои слова вовсе не глупые и не идиотские. С тобой я себя почувствовала нормальной.
Мы обнялись. Мы обнялись, и я почувствовал слезы на своих щеках и тепло ее хрупкого тела.
— Не надо быть нормальной, Паулина. Даже не пытайся быть нормальной, потому что это первый признак неизлечимой болезни. Как только почувствуешь потребность быть нормальной, немедленно прими противоядие.
— И что же это за противоядие?
Мне ужасно захотелось сказать что-нибудь глубокомысленное и в то же время остроумное, чтобы она запомнила до конца своих дней. Но в голову только и пришло, что:
— Просто старайся жить своей жизнью, Паулина, и пусть никакая нормальность не притворяется тобой.
К нам подошла Изабелла Закридес — подписать бумаги. Она спросила, с кем из нас можно переговорить о состоянии Магды. Я взглядом спросил ее, есть ли какие-то новости. Она так же безмолвно ответила, что нет, ничего, просто надо выполнить формальности. Тогда я сказал, чтобы она поговорила с Паулиной, и лицо у девушки засияло от счастья и благодарности.
— Вы мне подробно расскажете, что с мамой?
— Конечно, Паулина. Давай-ка присядем, и я тебе расскажу абсолютно все.
Выйдя из больницы, я сказал Джорджу, что случилось с Джонни и что это наверняка дело рук Флоона. Еще я рассказал ему о том, что происходило между мной и Барри. Когда я закончил, на Джордже просто лица не было.
— Переварить такое, Фрэнни, все равно что проглотить индюшку целиком. Я потрясен. Что ты теперь собираешься делать?
— Я хотел разыскать Барри и задать ему несколько вопросов, но он исчез. У меня такое чувство, что, когда надо будет, парень снова объявится. А тем временем я должен позаботиться, чтобы этот подонок Флоон не шлялся здесь с пистолетом. Он уже подстрелил двоих людей и пса, а ведь еще и двенадцати нет.
— Но что ты будешь делать, когда его найдешь? Ведь у тебя только несколько дней, Фрэнни.
— Сначала нужно разобраться с Флооном. Этот тип опасен. А потом займусь этой четвертой штуковиной, которую им приспичило получить, что бы там это ни было. А какие еще варианты, Джордж?
На его обычно бесстрастном лице появилось и осталось выражение неизбывной печали. Он боялся за меня, и, к моему удивлению, в его глазах было столько любви! Он едва слышно спросил:
— Чем я могу помочь?
— Вернись в больницу и присмотри за Паулиной. Я не в состоянии заботиться сейчас еще и о ней. Включи свой сотовый, чтобы я мог с тобой связаться, если что. И отвечай на звонки, ради всего святого, Джордж! А то ведь у тебя телефон может звонить, пока батарейка не сядет.
— Хорошо. А куда ты теперь?
— Домой за пистолетом и переодеться. Потом на поиски Флоона, нашего летучего голландца.
Мы обменялись взглядами и столько всего успели безмолвно поведать друг другу за эти несколько секунд. Потом он виновато улыбнулся.
— Фрэнни, неужели ты и правда видел «Битлз»? — не смог он удержаться. — Ну и как они тебе?
— Все они оказались ниже ростом, чем я думал. Даже Леннон. Я всегда его представлял великаном футов этак десяти.
Приближаясь к своему дому, я услышал, как внутри надрывается телефон. Мы так торопились в больницу, что забыли запереть входную дверь. Я вошел внутрь и при звуках последнего звонка схватил трубку. Но ответа на мое «алло» не последовало. Что там Флоон — успел натворить еще что-нибудь? Не дай бог. Я обдумывал это привычное выражение, пока шел в спальню и переодевался. Как может «Бог не дать», если Он спал все это время? Или «Господи, сохрани», или «Господи, помилуй». Но в самом ли деле Его сознание отключено, как бывает с нашим, когда мы спим, или Барри воспользовался какой-то космической метафорой?
Держа в руках брюки и собравшись уже было сунуть в них одну ногу, я понял, что смотрю на нашу постель. Есть ли у Бога матрас? А подушка? Какой величины у Него кровать? С чего это я вдруг разулыбался? Совсем скоро мне предстояло умереть, потому что мой бедный мозг должен был взорваться изнутри. А в оставшееся время я должен отыскать спятившего Каза де Флоона, пока он еще кого-нибудь не пристрелил, а после — найти что-то четвертое, чтобы спасти Вселенную. Ну и чему же тут улыбаться?
Натянув наконец брюки, я выпрямился и встал в позу Брюса Ли — руки как два крюка, готовых наносить смертельные удары. Я резко выбросил вперед кулак с возгласом «й-я-а-а-а», как каратисты из гонконгских фильмов. Маккейб, умирающий Хозяин Вселенной. Потому что прав был Джордж — всего этого многовато, даже чтобы просто вообразить и уж тем более — пережить. Логичней всего было сделать то, что мне по силам, а остальное предоставить Барри, его команде и всем прочим звездным обитателям.
Решения у меня не было, но грандиозностью проблемы я не мог не восхищаться.
Где же искать Флоона? Куда бы я сам пошел на его месте? Хм-м-м? Куда я мог бы пойти без денег и документов? Я исходил из того, что он здесь объявился, имея при себе только ту одежду, которая на нем. Кроме того, он не в курсе деталей того, что происходит сегодня. Если бы меня неожиданно переместили на тридцать лет назад, не дав подготовиться и не сказав, на что можно рассчитывать, то не знаю, что бы я стал делать. Флоон сказал — он намерен «кое-что изменить», и это, по-моему, могло означать, что он решил воспользоваться преимуществами своей осведомленности о будущем, чтобы огрести еще больше денег, например прикупить чертову уйму акций «Майкрософта», как только их начнут продавать. Но как это сделать? Ограбить банк, чтобы заиметь стартовый капитал? У него при себе пистолет, и дерзости ему не занимать.
Я стоял перед зеркалом и раскладывал по карманам всякие мелочи, потом посмотрел на свое отражение, пытаясь сообразить, куда бы мог направиться Флоон. Что он стал бы делать в первую очередь?
Магда аккуратная женщина. Все у нее на своем месте, в доме всегда ни пылинки, на столе никаких посторонних бумаг, счета пунктуально оплачиваются каждый месяц. Я ценю это ее качество, потому что у меня самого не бывает порядка ни в мыслях, ни в чековой книжке. Каждое утро, когда прибывала почта, она все, что было адресовано мне, складывала аккуратной стопкой на мой туалетный столик. Вернувшись с работы и переодевшись, я просматривал письма и читал те, что казались мне интересными, а остальные оставлял лежать, поскольку интереса к ним у меня не возникало. Магда и Паулина подшучивали надо мной, говорили, в этой нераспечатанной кипе множество невыигранных мною конкурсов и куча голодающих сирот.
Сегодня на самом верху этой стопки лежал квартальный отчет моего биржевого брокера. Я засунул в карманы все, что мне могло понадобиться: деньги, записную книжку, пистолет… мысленно пробежался по списку, не забыл ли чего. Взгляд мой тем временем остановился на письме от брокера в фирменном конверте с почтовым и электронным адресом. И тут меня осенило.
— Элементарно, Ватсон!
Я выскочил из дома будто настеганный.
Наша городская библиотека была любимым детищем Лайонела Тиндалла, единственного по-настоящему, до неприличия богатого жителя Крейнс-Вью. Одинокий старый чудак, заработавший свой капитал на разведке нефти, Тиндалл перед смертью отвалил библиотеке такую прорву денег, что приходишь туда — и сердце поет от радости. У них не только богатый выбор книг и постоянно растущие фонды, но и самое современное, самое новое, самое крутое оборудование. Заведующая библиотекой Мейв Пауэлл терпеливо обучила меня пользованию компьютером, а когда я с трудом это освоил, пок