Перед сном я опять немного почитал Семевского. Он писал об этих местах:
«Хорезм… Это слово ассоциируется с красивыми восточными легендами на фоне вечно голубого неба и цветущего оазиса. Но таков Хорезм был только в описаниях экзотических путешественников, глядящих на природу и быт колоний из окон ханских дворцов, где они гостили.
Край беспощадной феодальной эксплуатации, векового рабства и полного бесправия трудящихся. Край мелкого, примитивного поливного земледелия в оазисе, мускульным, человеческим трудом многих поколений отвоеванных от пустыни.
Хорезм, раньше не имевший никаких индустриальных предприятий, осветился электричеством. Построены и пущены в эксплуатацию электростанции, обогатился Хорезм типографией, маслобойным заводом и пятью хлопкоочистительными заводами.
Хорезм занимает северо-восточную часть Кара-Кумов, прилегающую к левому берегу Амударьи. Он представляет собой песчано-глинистую равнину с уклоном 0,2 – 0,4 километра на север и запад, сложенную отложениями древней Саракамышской дельты Амударьи. Несколько сотен километров отделяют Хорезм от ближайшей железной дороги. Основное богатство края – хлопок – доставляется, главным образом, на верблюдах, движение вверх по Амударье, благодаря очень быстрому ее течению, отнимает времени не меньше, чем верблюжий транспорт.
В настоящее время в Хорезме семь машинно-транспортных станций и много своих автомобилей.
На протяжении всего Хорезма автопробег встречали тепло и радушно в каждом колхозе, каждом кишлаке. Машины засыпали арбузами, дынями, виноградом…
Немыслимо было останавливаться в каждом кишлаке, это сильно задержало бы колонну, но колхозники настаивали на этом. Живая стена людей становилась по дороге, и машины не пропускались до тех пор, пока в каждую не были положены прекрасные, ароматные дыни и влажный, только что сорванный виноград.
Тяжела пыль Хорезма. От нее не убережешься, она проникает сквозь тент, сквозь одежду. Многие получали накожные болезни от пыли, попадающей на потное тело».
Что изменилось с тех пор? Прошло почти сто лет. Куда ушли их надежды? В тишину пустыни. Где внуки тех колхозников, которые встречали коммунистический автопробег? Старики, они расстилают свои коврики и совершают намаз в кварталах – махалля. Многие молодые уже почти не говорят по-русски. Не знают они и арабского. Все это сны. И я уходил в сон с чувством, что нечто главное все же от меня ускользнуло. Как там, у силача Махмуда сказано:
«Строительнебосвода, вечныйзодчий,
чтозаденьтывоздвиг, обрушишькночи:
мечетисводыизаконовсвод,
едвауйдем, подточитвремятотчас…»
Х. Азиатский сюр. Каракумы, колотун…
Несколько сотен километров по пустыне от Хивы до Бухары еще пару лет назад стали бы для нас серьезным испытанием. При этом новая трасса давно существовала, ее строили то ли китайцы с узбеками, то ли немцы, но долго не открывали, случилась целая история с географией, кто-то где-то не сумел соблюсти технические нормы или не проплатил необходимые деньги. В любом случае, люди катались по старой, совершенно убитой советской дороге. Изрытый асфальт тонул в песках, а рядом стояла пустая и идеальная новая трасса, как поле под паром. Типичный азиатский сюр, для тех, кто понимает. Но где-то за год-два до нашего трипа все споры закончились, автомагистраль открыли, даже разметку кое-где нанесли – ну, прямо европейский стандарт. Так что катили мы, если не с комфортом, то спокойно. Смущало только одно – невероятный для этого времени года колотун. Самый конец апреля, Азия, Каракумы, и вместо полуденного зноя в песках – холод такой, что хотелось спрятаться, и больше не высовывать носа. Подавляя это желание, мы время от времени гонялись по пустыне за верблюдами, и, наконец, затормозили у главного оплота цивилизации в таких местах – придорожной чайханы.
– Это еще ничего, сейчас не так холодно, – успокоил нас чайханщик. – Ночью буран был.
И добавил:
– В Москве теплее, наверное.
– Думали, в пустыне от жажды умирать будем, но нет, мы просто здесь замерзнем, – сказал Любер.
– Ничего, чай горячий и лепешки вкусные, – ответил Вася, и мы поняли, насколько он был прав.
…Пустыня заканчивалась постепенно. Сначала появились несколько по-настоящему зеленых деревьев вдоль дороги, потом пошли кишлаки, и стало ясно: здесь есть вода. Вода – это жизнь. Банально, но мы в Бухаре.
…Говорят, летом на солнце в этом городе бывает и 70 градусов по Цельсию. По крайней мере, такова точка зрения местных, и по отношению к ней необходима определенная дистанция. Пугать своими климатическими чудесами люди любят по всему миру. Но за 50 у них точно температура поднимается, в этом можно не сомневаться…
…Но у нас все было иначе. Когда мы проезжали вывеску «Бухара», термометр еле дотягивал до плюс 14, ветер сбивал с ног, и о жаре оставалось только мечтать. Мы уже и не мечтали.
ХI. Бухара: плавное погружение в безвременье
Как только мы заехали поужинать в европейского вида кафе, и я заикнулся о кальянных табаках, нам тут же поведали, что Бухара – центр узбекской кальянной культуры. Бармен живописал, как в душные летние вечера бухарцы выходят с кальянами на улицы, и курят их, сидя у себя под окнами. Очень убедительная картинка. Особенно в новых районах, которые тут тоже имеют место быть, как и повсюду на развалинах бывшего СССР…
Но это все так, шутки. В старых кварталах-махалля такая усеянная курильщиками улица выглядела бы исключительно хрестоматийно. Старики учат молодых, мужчины рассказывают друг другу о своих повседневных делах, от Аллаха до базара расстояние меньше мизинца. Восток ибн Восток…
Но при нашей погоде бухарцы курили свои кальяны дома, а мы – в заведении. Вкуснейший плов – и в сон. Все достопримечательности – с утра. И еще обязательно сходим на базар.
Бухара – город-сказка и город-декорация одновременно. Если у тебя было собственное представление о Центральной Азии, то здесь почти наверняка оно полностью совпадет с реальностью. Узкие уютные улочки, неспешные, гостеприимные и словоохотливые местные жители и бесконечные памятники старины, которые реставрированы или восстановлены по старинным рисункам и картинкам или в позднее советское время, или уже в независимом Узбекистане.
…Узбеки утверждают, что городу 2500 лет. Это их любимое число. 2500 лет, по их представлениям, каждому старинному азиатскому городу, а Самарканду – так все четыре с половиной тысячи. Но какая-то правда за всеми этими датировками есть. Археологи подтверждают, что люди тут жили с очень давних пор. Культурный слой уходит в глубину больше, чем на 20 метров. Александр Македонский в этих местах проходил, это известно, и город в его время уже существовал. Так что две с половиной тысячи, да, и это минимум.
В глубокой древности земли, на которых раскинулась современная Бухара, входили в состав страны Согда, или, как греки ее называли, Согдиана. Одна из легенд гласит, что сын некоего, то ли согдийского, то ли персидского царя, один из героев «Шахнаме» Сиявуш решил взять в жены дочь знаменитого Афросиаба, и, чтобы отпраздновать свадьбу, построил крепость Арк. От нее и пошла Бухара, «вихара» то есть, – то ли «монастырь», то ли «обитель знания».
… Азиатские древности созданы, отреставрированы и построены заново для того, чтобы будоражить воображение путешественника. Это непреложный факт.
Когда были насыпаны земляные стены Арка, не знает никто. Но мусульманские достопримечательности внутри – мечети Джоме и Хонако, тронный зал и бани бухарского эмира – ровесники московского Кремля. А еще на полстолетия раньше, как говорят все карты и путеводители, где-то здесь жил Омар Хайям. Мир все же очень тесен. Ведь Омар Хайям – поэт сугубо наш, русско-советский, домашний, почти как Есенин. Может быть, как раз за следующим поворотом, в тени минарета, он любил свою красавицу и пил свое вино, воспевая Персию наших грез. Был он, конечно, суфий, и писал, конечно, только о Боге, однако нашим отцам и дедам от Питера до Сахалина, когда они читали вечером под настольной лампой этот незабываемый рубаят, было глубоко плевать на историко-филологические подробности. И грезились отнюдь не райские гурии…
В интеллектуальной духоте Советского Союза было несколько окон, позволявших ощутить ветер иных просторов. Омар Хайям, двенадцать лет проживший в городе Бухаре, и еще столько же в Самарканде, распахивал пусть небольшое, но очень существенное окно. За ним открывался сад под иным небом и на иной земле, который я в своих пустынях, конечно же, не нашел. И не мог найти.
Зато в каждом городе, особенно на Востоке, найдется место ужасу. Испугать путешественника – это очень древняя задача. Странствует он, странствует, а вдруг захочет остаться? Ведь были такие случаи. Дома он служил купцом, а то и приказчиком при купце, а тут становился визирем, любимым другом и наперсником хана. Не знал местных обычаев, презирал местные обиды. Надо было сразу ему объяснить, что совсем не все так безоблачно в его жизни. Владыка – человек переменчивый, у него с утра бывает дурное настроение, или младшая жена упрямится и капризничает, или старший сын строит козни и вот-вот соберет войско, так что голова нашего гостя может слететь в любой момент. Мы были ему рады, но теперь он уже примелькался. Пусть для своего же блага собирает манатки и чешет дальше, в другой город, в другую страну.
А вернется домой – напишет книгу. И в книге будет место нашей несравненной жестокости. А то подумаешь – свинцовая венецианская тюрьма, она – хорошая гостиница против нашего зидана.
Так что в любом уважающем себя азиатском городе существует точка восточного коварства, где свершались жуткие казни, самоубивались девушки, бросались на меч юноши, катились в ров головы незадачливых путников, ну и так далее, со всеми вытекающими последствиями. В Бухаре такое место – Большой Минарет, или, как его называют на местном наречии, минарет Калян – самое высокое здание в старом городе. Оттуда, как нам с особенной радостью поведал экскурсовод, сбрасывали приговоренных к смерти. Их было много, иногда очень много. Смотря какой хан, какие у него жены, какое у хана настроение по утрам. Да и законы шариата никто не отменял, а они, хоть и несут в себе высшую справедливость, но суровы, кто станет спорить. Вероотступникам – смерть, богохульникам и вольнодумцам – смерть, клятвопреступникам – смерть, пьяницам – тоже смерть. Ворам – нет, не смерть, просто отрубают руку, и гуляй себе, если выживешь…