После Казахстана мы-то рады были прогреться, но загвоздка заключалась в особенностях местного топлива и характере моего мотоцикла. При низкооктановом бензине да на жаре «Иваныч» перегревался. Поэтому каждые 60-80 км надо было останавливаться, чтобы остыть и осмотреться, благо посмотреть было на что: по великолепным иранским дорогам мы рассекали невиданные прежде пространства – чистый космос.
В степи холмы и скалы вздымались, как волны. Надо всем господствовал какой-то особенный желтый, точнее сказать, львиный цвет; зеленые, серые, красные, самых причудливых форм и рисунков, скалы сверкали на солнце кристаллами кварца, как бенгальскими огнями. Так мы и ехали, наслаждаясь картинкой, глотая сухой горячий воздух и размышляя о приближающемся с каждым километром Тегеране, пока… в мой мотоцикл не врезался грузовик.
…Это была очередная, самая прозаическая остановка. «Иваныч», который за наше путешествие привык к неожиданным приключениям, на сей раз ничего плохого не ждал, мирно стоял на обочине.
Стоял на обочине и я – метрах в десяти от него, и, пока мотоцикл охлаждался, любовался небольшим селением, прижавшимся к покатому желтому холму, похожему на спину невиданного зверя. И вдруг – удар. Иранская фура потеряла полосу, долбанула «Иваныча» и остановилась. Хорошо еще, что ни меня, ни Любера с Васей не задела. Из грузовика вылез пожилой водитель-перс, протер глаза и стал рассматривать разбитый бампер и фару. Потрясенный, я подошел к своему верному байку – все было в порядке. На сей раз, на удивление, он не пострадал. Отработали защитные дуги, которые мы ставили еще к кругосветке. Из поединка с фурой «Иваныч» вышел победителем!
Сухопарый седой персидский мужик, бросив беглый взгляд в нашу сторону, принялся прилаживать отвалившиеся обломки пластмассы к своему грузовику. Любер спросил его: «Что, заснул?». Мужик ответил что-то похожее на «по-русски не понимаю» и снова принялся за фару. Я было заикнулся о полиции, но само это слово, видимо, имеет во всех странах магическое действие. Его-то водитель фуры прекрасно понял, быстро собрал свое бамперное крошево, залез в кабину, завел мотор и был таков. Мы ему не препятствовали, да и зачем, собственно? Разве что только сфотографировали номера. Так что, если где-нибудь увидите его на евразийских просторах, можете передать привет от трех мотоциклистов, которых он так недвусмысленно задел на трассе Тебриз – Тегеран. Только вряд ли вы где-нибудь встретите этого человека. Иранцы далеко от своих границ не катаются. Незачем им…
…К счастью, это было последнее и единственное неприятное приключение на трассе. Дальше до Казвина мы доехали совершенно спокойно. Никаких новых крышесносящих историй, отличное шоссе, легкий драйв.
XV. История бахаев или Услада Очей
Вечер в Казвине пошел по привычному, принятому у нас в Иране сценарию. Третий день все-таки, как-то мы вошли в ритм страны, осознали, что тут следует делать. Так что загрузились в гостиницу, отужинали и отправились курить кальян. А кальян здесь означает – разговоры.
На сей раз собеседников, сносно говоривших и понимавших по-английски, у нас оказалось двое – Мехмет и Ильдар. Один перс, другой азербайджанец. Перебивая друг друга, они часа два рассказывали мне историю своей веры и своего города.
На самом деле, человек издалека для местных завсегдатаев – необыкновенно лакомая добыча. Людям нечего стесняться и бояться лишних перетолков. Мы уедем – они останутся. Правда, как там, в Казвине, с местной службой безопасности – Стражами исламской революции, – окончательно узнать так и не удалось. Видимо, не очень жестко – правда, напрямую политики мы не казались, предпочитая историю. Так явно было лучше для нас и для наших собеседников. Но в выражениях они не слишком сдерживались. Едва мы познакомились, они тут же чуть ли не крикнули «fucking Khomeiny», и их легко можно было понять. Ребята оказались не мусульманами, а бахаями, и достаточно натерпелись при новой власти. Больше тридцати лет жить в исламской республике по исламским законам, своим острием направленным именно против тебя – удовольствие ниже среднего. Лидеры их общины много лет сидели по тюрьмам, и каждый человек, исповедовавший их веру, чувствовал преследования на себе.
Честно говоря, я про их бахаизм или, как они еще назвали его, бабизм вообще никогда ничего не слышал. Оказалось, это самая молодая мировая религия на земле. Центр ее находится в Хайфе, на территории исторической Палестины, где похоронен их главный пророк – Бахаулла. Всего в мире около пяти миллионов бахаев, из них в Иране – несколько сотен тысяч. Это самое большое конфессиональное меньшинство в стране, их больше, чем зороастрийцев, иудеев и христиан, вместе взятых. Вера бахаев выросла из мусульманства, но очень далеко ушла от него, и поэтому исламские законники не рассматривают их как местную секту. В итоге они оказались как бы в правовом вакууме – они не принадлежат к числу народов Книги, как христиане и иудеи, и они же – не мусульмане, как исмаилиты. Значит, согласно местной логике, бахаи автоматически становятся врагами ислама. В современном Иране это крайне невыгодная позиция.
Официально бахаизм здесь вообще не признают религией. Многие иранские государственные деятели высказываются просто и прямо: «Бахаизм – не религия, а колониальная политическая партия, созданная Великобританией»…
– Но это совсем не так, – уверяли меня наперебой Мехмет и Ильдар. – Бахаи – именно веруют. Они осуществляют учение пророка Мухаммеда, пророка Баба (Баб – по-персидски «врата», «doors»), и именно поэтому их ненавидят догматики-муллы.
При слове «doors» мне, конечно, в первую очередь вспомнился Джим Моррисон – а вся современная музыка тут тоже под запретом.
Во времена монархии бахаям жилось совсем неплохо, их любили и жаловали, из бахаитов вышло много образованных людей, они преподавали в университетах, снимали кино, имели свои издательства и просветительские центры. После революции все переменилось в одночасье. Но им не привыкать. С XIX века пришлось пережить несколько волн жесточайших преследований, и эта, как сказал Мехмет, не первая и не последняя. Все равно они верят в равенство людей перед Богом, в одинаковые права мужчин и женщин, в свободу и достоинство человека. В тонкости я не вникал, но показалось, что бахаизм – такая современная либеральная религия, за все хорошее и против всего плохого. В любом случае, гражданские права женщин у них во главе угла – для Ирана звучит сильно и сразу уводит в политику.
– Казвин, – как рассказали мне Ильдар и Мехмет, – одно из самых почитаемых бахаитами мест. Отсюда родом была Фатима Казвини, или Куррат-уль-Айн – знаменитая персидская поэтесса и проповедник их религии.
Ильдар с жаром доказывал мне, что она почти как дева Мария, что ее почитают по всему земному шару, что равной ей не было и нет на нашей земле, а я только хлопал глазами и корил себя за невежество. Как мало мы все-таки знаем культуру других народов и цивилизаций! Казалось бы, Персия вот, рядом, но история ее литературы для нас кончилась на великих средневековых авторах. А ведь именно современный Иран – страна, где стихи читает и пишет каждый второй человек, поэзию изучают в школах и университетах, а поэтические сборники издаются фантастическими для западных стран тиражами, примерно такими же, как в Советском Союзе.
«Может быть, чтобы до смерти полюбить поэзию, надо просто жить при диктатуре», – мелькнула у меня в голове банальная мысль.
…И тут же Мехмед принялся нараспев читать вирши собственного сочинения о прекрасной Куррат-уль-Айн, чье имя переводится, кстати, как Услада очей. Стихи на фарси звучат удивительно певуче, но можно представить себе весь абсурд ситуации. Кальянная в Казвине, трое русских сидят с двумя персами, которые, раскачиваясь из стороны в сторону и рискуя уронить свои кальяны, читают вслух тексты на фарси. Русские, понятно, ни слова не понимают, и воспринимают все как разновидность абсурдистского спектакля. Единство места, времени и действия были полностью соблюдены.
…Выждав приличествующую паузу, я все же объяснил Мехмеду, что персидская речь звучит очень красиво, но я все равно не разбираю ни слова, а хочется знать, о чем он рассказывает. Так что лучше будет, если он выйдет из состояния транса и поведает мне о Куррат-уль-Айн на добром английском наречии.
И Мехмет начал историю так, будто бы он и по-английски помнил ее наизусть с самого детства:
– Куррат-уль-Айн, или Тахире, что по-персидски означает «чистая», родилась в начале XIX века в Казвине в почтенной семье. При рождении ее нарекли Фатимой, в честь четвертой дочери Пророка и жены праведного халифа Али, того самого, которого особо почитают шииты. Ее отец и дядя были известными богословами – муджтахидами.
Все началось с того, с чего обычно начинаются все великие дела, – с прочитанных книг. Фатима не только выучилась читать – читать умели почти все женщины из культурных семей, – она получила еще и отличное богословское образование. Училась у своего отца, прячась за занавеской. Отец все время причитал: как жаль, что дочь не родилась мальчиком, как жаль… И дочь, – с особым напором сказал Мехмет, – на всю жизнь запомнила эти слова.
Если бы была она просто ученой и образованной девушкой, все, возможно бы и обошлось мирно. Но она была еще на диво хороша собой, сводила с ума всех, кому только доводилось ее видеть. Красота, невиданное для иранской девушки в те годы красноречие, смелость и отчаянная жажда правды плохо уживались с теми условиями, в которых приходилось в те времена взрослеть юным девушкам.
…В четырнадцать лет ее отдали замуж, – по обычаю и против ее воли – за двоюродного брата. Она родила двух сыновей и дочь. Но семья, тем более такая, созданная по традиции, а не по любви, никак не могла быть для нее целью жизни и убежищем. И в 27 лет она ушла из дома.
Фатима отправилась из Казвина в священный для шиитов город Кербелу, где в те времена проповедовал мистик и философ Казим Рашти. Она читала его книги и решила увидеть его во что бы то ни стало. Однак