— Здравствуйте. Эпидуральная анестезия — это чудо, не правда ли?
— Несомненно! Вы, я вижу, настроились на долгие роды…
— Да! Мы все тщательно рассчитали! Когда я рожала в первый раз, я чуть не умерла от скуки! Целых двенадцать часов! Но в этот раз все будет иначе!
Дело в том, что Фредерик и Франческа… играли в шахматы. Шахматная доска красного дерева стояла на столике перед родовой кроватью.
Родовые схватки они, проштудировав всю необходимую научно-популярную литературу, дружно решили игнорировать и с началом родов устроили… шахматный турнир.
Франческа явно проигрывала, потому что постоянно отвлекалась и не могла сосредоточиться. Акушерка Сюзи едва заметно покачала головой. Вторые роды, как им и положено, оказались весьма стремительными, и уже через час матч был экстренно прерван непреодолимым желанием Франчески сходить по-большому. В родах все бывает, и не всегда по графику. Возникло некоторое метание, шахматная доска упала на кровать, шахматы рассыпались, Фредерик спешно бросился их собирать, Франческа не смогла сдержать позыв и нечаянно накакала прямо в шахматную коробку, ребенок немедленно родился, закричал, коробку быстренько закрыли, пуповину перерезали, ребенка забрали домой, шахматы подарили отделению.
Шестнадцать ноль-ноль, антенатальная клиника, родильное отделение, комната номер восемь.
Элоиза Кириаку, двадцать пять лет, домохозяйка. Тридцать девять недель, преэклампсия легкой степени, излитие вод, раскрытие два сантиметра.
Краш-сирена «Остановка сердца» родильная комната восемь! Вбегаю в комнату. Следом за мной — реанимационная бригада с дефибриллятором, анестезиологом, кислородом, интубационными трубками, адреналином, магнезией, далее — педиатры с детской реанимационной стойкой, по коридору рысью бежит экстренная операционная бригада — разворачивать кесарскую операционную. В самой комнате все спокойно, никто не помирает. Играет легкая греческая музыка. Элоиза с порога гневно заявляет запыхавшейся бригаде, что, «если ей немедленно не принесут салат „Цезарь“ с мясом органического цыпленка, у нее случится инфаркт миокарда, и тогда все об этом пожалеют!» Отбой тревоги.
— Элоиза, пожалуйста. Если вас не очень затруднит, больше вот эту красную кнопочку трогать не надо.
— Салат мне принесут сегодня?
— Мы сделаем все возможное.
Девятнадцать сорок, антенатальная клиника, родильное отделение, экстренная операционная.
Шушанна Розенкранц, тридцать лет, в прошлом четыре кесаревых сечения, сейчас — двойня, тридцать пять недель, спонтанное излитие вод, раскрытие четыре сантиметра:
— Шушанна, вы точно не хотите стерилизацию в этот раз? В прошлом году ваше кесарево сечение заняло четыре часа, было ранение мочевого пузыря. Ваш хирург большими буквами написал в протоколе: «Очень трудная операция. Массивные спайки».
— Нет, доктор. Раввин сказал, что кесаревых сечений можно иметь хоть десять штук!
— Таки ему виднее… Скальпель. Эх… хава… нагила, хава нагииила… — Голос предательски дает «петуха». Анестезиолог Полли делает недовольную мину.
— Мистер Цепов, вы не возражаете, если я поставлю диск «АББА» или хотя бы Робби Вильямса?
— А что, я плохо пою? Зажим Фрейзер-Келли, пожалуйста.
Двадцать два ноль-ноль, антенатальная клиника, родильное отделение.
Мистер Джеймс О'Салливан, тридцать шесть лет, член Королевской коллегии акушеров и гинекологов, не женат.
Кухня в комнате врачей. Первая чашка кофе за день. Где, мать ее, ночная смена?
— Мистер Цепов, вас к телефону. Кажется, это мистер О'Салливан. Боюсь, что он пьян как лошадь.
— Алло, дежурный гинеколог слушает.
— Ик! Дэннис! Дружище! Это Джеймс! Прости! В графике позавчера поменяли расписания всех дежурств, мне прислали мейл, но я, к сожалению, на Карибах! Поэтому выйти в ночную смену не могу! Будь другом, отдежурь за меня, а? Чувак, здесь такие телки! У-ху! Мерри Кристмас!
— Не проблема, Джимми. Но все-таки ты — свинья. Кстати, осторожней на Карибах. Говорят, там гонококки, как цепные псы. Мерри Кристмас, ю, бастард!
Ну ничего, ничего… еще немножко подежурю и домой. А скоро вообще — Новый год, отпуск и поездка в Питер.