1
Часа через полтора приезжих пригласили в вагон к Сталину. К тому времени Джангильдинов и Колотубин плотно подзакусили и, довольные и сытые, охотно распивали настоящий китайский чай, а не кипяток с заваркой из сушеной тыквы или моркови, вели душевный разговор с начальником охраны поезда. Человеком он оказался разговорчивым, поведал о том, как «турнули от Царицына казачишков белых» и как трудно приходится «самому наркому», потому что все к нему лезут со всякими мелочными делами и вздорными предложениями, и что он, начальник охраны, находится всегда меж двух огней. Ибо, с одной стороны, обязан выполнить точно приказ и без пропуска и разрешения никого не допускать к «хозяину», а в то же время бывает, что домогается встречи свой брат, красный командир или красноармеец. А ты ему и рад бы со всей душою пойти навстречу, да без бумаги все же не пускаешь, он тебя и честит на чем свет стоит. Исповедь начальника охраны была длинной, и дослушать ее до конца не удалось. Но, судя по сытому лицу и добротному обмундированию, сшитому из тонкого офицерского сукна, и новым хромовым сапогам, жизнь у наркомовского стража была не такой уж паскудной.
— Товарищ Сталин ждет, — коротко сказал вошедший военный, невысокий брюнет с черными усиками на круглом самодовольном лице, и добавил тоном приказа: — Идемте!
Джангильдинов проворно встал, застегнул на все пуговицы гимнастерку, хотя было довольно душно, а Колотубин натянул свою кожаную фуражку, и оба поспешили за военным. Прошли два вагона, а в коридоре третьего, ярко освещенном электрическими лампочками, путь преградила вооруженная охрана.
— Сдать все оружие! — последовала властная команда.
Джангильдинов удивленно пожал плечами и начал было доказывать, что даже в Кремле, в Совнаркоме, у него не отбирали пистолет, но его никто не слушал. Высокий, жилистый, смуглый охранник перебил:
— У нас свои порядки. Сдавать все оружие!
Колотубин вслед за Джангильдиновым положил на стол свой новый кольт. Он невольно заметил, что в темных глазах кавказца мелькнул огонек восхищения. Такие пистолеты в деревянной кобуре высоко ценились знатоками оружия. За кольт можно было выменять коня. «Получим ли мы их назад, свои грохалки?» — не без волнения подумал Степан, видя, что охранник взял их оружие.
Потом их провели в следующий вагон, где в просторном купе находилось несколько командиров с отстегнутыми шашками и пустыми кобурами и штатских, которые также дожидались приема. Колотубин поискал глазами свободный стул, полагая, что им и здесь придется еще «позагорать», но их тут же пригласили:
— Товарищ Сталин ждет!
И вот, наконец, Колотубин и Джангильдинов оказались в вагоне-салоне. Навстречу, быстро шагая мягкой походке и горца, вышел человек ниже среднего роста в строгом кителе, с густой копной темных, с рыжеватым отливом прямых волос, зачесанных назад, и иссиня-черными большими усами, кончики которых были слегка закручены, как у донских казаков. Его моложавое лицо было матово-смуглым. Колотубин признал в нем почти своего одногодка, а если и старше себя, то всего ненамного, года на три-четыре. Впрочем, Степан знал: восточные люди обычно выглядят моложе своих лет. В руке Сталин держал слегка изогнутую трубку, из которой вился дымок, распространяя аромат доброго табака.
— Здравствуйте, товарищи! — произнес нарком с мягким акцентом в голосе. — Только что с Владимиром Ильичей разговаривал, он интересовался именно вашим отрядом. Проходите и садитесь!
Джангильдинов стал подробно рассказывать об отряде, о том, как ехали до Саратова эшелоном и там погрузились на пароход, поплыли Волгой. Сталин внимательно слушал и, попыхивая трубкой, облокотившись, рассматривал карту Средней Азии, что лежала на столе.
Колотубин сидел на стуле, прислушиваясь к словам Джангильдинова, и бегло разглядывал обстановку вагона (она оказалась довольно простой, строгой, ничего лишнего), вспоминал отчество Сталина. Начальник охраны называл его, и тогда Степан еще в уме несколько раз повторил, чтобы не забыть. А сейчас, как нарочно, оно вылетело из головы. Имя запомнил — Осип, русское имя, а вот отчество у него свое, кавказское, очень похожее на наше — Васильевич, но как-то по-другому. Спросить же казалось неудобным, и Колотубин решил именовать Сталина просто по должности — товарищ нарком.
— Главную часть оружия и патронов мы должны получить у вас, в Царицыне. Так нам сказали в Москве, — закончил Джангильдинов свой рассказ.
— К вашему приезду все подготовлено. — Сталин сделал затяжку и медленно выпустил голубоватый дымок. — А теперь я хочу задать вам частный вопрос, товарищ Джангильдинов. Скажите, пожалуйста, если вы знаете, подробности гибели Цвиллинга?
По лицу Джангильдинова пробежала тень, он слишком хорошо знал Самуила Цвиллинга и до сих пор переживал его смерть. Алимбей глухим голосом поведал о налете в начале апреля дутовцев на Оренбург. Белоказаки начали с того, что разгромили в пригородной станице Изобильной отряд красноармейцев, порубали шашками всех живых… Вместе с отрядом погиб сам председатель Оренбургского ревкома Цвиллинг. Покончив с красноармейцами, дутовцы ринулись в Оренбург. Им помогали банды Алаш-орды. Казаки, захватив город, устроили кровавую расправу. Изрубили шашками и выкинули с пятого этажа Дома труда редактора оренбургских «Известий», зарубили председателя казачьей секции губисполкома и его заместителя. Всего в ту ночь они погубили сто двадцать восемь советских и партийных работников.
Рассказывая о той кровавой ночи, Алимбей не сказал ни слова о себе. А ведь и он тогда чуть было не поплатился жизнью…
…Перед самым рассветом Джангильдинов прилег отдохнуть на кушетке в штабе, проснулся от артиллерийской стрельбы В коридоре шум, топот, чьи-то требовательные голоса: «Где тут тургайский комиссар?» Адъютант пытался было удержать его, но Алимбей сам вышел к ним: «Это я комиссар. Что вам надо?»
Джангильдинова сразу окружили казаки и отобрали маузер.
— Вы арестованы! — крикнул самодовольный есаул с недоброй ухмылкой. — Выходи на улицу, косоглазый комиссар, потопаем к нашему начальству! Оно у нас строгое!
Рядом с конвоирами-дутовцами шагали с сияющими мордами алашординцы, которых Алимбей тут же мысленно обозвал алашпеками — проходимцами. Нетрудно было догадаться, что его ведут не к начальству, а на расстрел.
Когда Алимбея вывели на площадь, неожиданно рядом разорвался снаряд. Казаки попадали на мостовую, а алашординцы, дико крича, кинулись врассыпную. Воспользовавшись замешательством, Джангильдинов рванулся в сторону. В спину ударили выстрелы. Но ему удалось все же убежать. На окраине Алимбей присоединился к красноармейской части, которая вела бой…
— К полудню подоспел на помощь полк из Самары, — продолжал Джангильдинов свой рассказ о налете дутовцев. — Тогда город и освободили. Казаки ушли на Урал, а банды алашординцев вместе со своим ханом бежали в сторону Семипалатинска… И тогда в Оренбурге я дал телеграмму всем местным органам. В ней именем Совета Народных Комиссаров приказал подвергнуть аресту в случае появления скрывшихся предводителей — алашординцев Букейханова, Байтурсунова и Досмухамедова.
— Правильно поступили, товарищ Джангильдинов, с врагами надо разговаривать решительным языком. — Сталин прошелся по комнате. — Цвиллинга жаль, хороший был большевик, опытный подпольщик.
Пользуясь случаем, Джангильдинов подробно рассказал Сталину и о Тургайском областном съезде, о принятых решениях, которыми Иосиф Виссарионович заинтересовался уже как нарком по делам национальностей.
Колотубин с нескрываемым любопытством смотрел на наркома. Степан впервые видел близко Сталина, о котором слышал от товарищей еще в Сибири, в ссылке.
Колотубин обратил внимание, что Сталин говорит ровным тоном, неторопливо, как бы округляя каждое слово, а кавказский акцент придавал его речи особую четкость и решительность. За неторопливостью речи сквозил все же пылкий темперамент южанина, удерживаемый строгой, контролируемой рассудительностью подпольщика.
— С Туркестаном мы держим постоянную связь, — продолжал Сталин, как бы рассуждая вслух. — В июне, пока дорогу еще не перерезали, отправили Ташкенту сто пятнадцать вагонов зерна… Написал в Баку, лично Степану Шаумяну, просил бакинских товарищей оказать Туркестану всяческую помощь и людьми и оружием… Сейчас и у бакинцев трудности… Мы с Ворошиловым, с Климентом Ефремовичем, со вчерашнего вечера решаем, как быть с вашим отрядом, голову ломаем. Скажите, товарищ Джангильдинов, вы эти места хорошо знаете? — Сталин показал на карту, проведя трубкой от Гурьева до Красноводска.
Джангильдинов внимательно посмотрел на карту, на восточное побережье, подумал и потом сам спросил:
— От Гурьева до Красноводска?
— Да.
— Если говорить о Каспийском побережье, про аулы рыбаков, то прямо скажу и честно скажу — плохо знаю. Мало там был, давно был. Много лет прошло, — ответил Джангильдинов, глядя прямо в лицо Сталину. — Если говорить про степь, — он провел ладонью восточнее Каспийского моря, — то она — моя родина… Хорошо знаю!
— Нас интересует именно степь. Скажите, товарищ Джангильдинов, а где на восточном побережье Каспия можно будет найти для отряда лошадей и верблюдов?
Колотубин насторожился. В словах Сталина «найти для отряда лошадей и верблюдов» он уловил тревогу и озабоченность, хотя интонация была ровной и спокойной. Зачем лошади и верблюды? Может быть, товарищ нарком не знает, что они из Астрахани поплывут морем до Красноводска, а там погрузятся на поезд? Нет, Сталину об этом известно, с Лениным недавно разговаривал. Здесь что-то другое… Колотубин взглянул на Джангильдинова, и в глазах командира, которые чуть сузились, заметил сосредоточенную напряженность. Джангильдинов также задумался над вопросом Сталина.
— Хорошие лошади и хорошие верблюды везде есть, товарищ нарком. Только люди немного разные.
— Где бы вы сами смогли легче всего достать лошадей и верблюдов для отряда?
— Можно и там. — Джангильдинов показал в сторону Красноводска: — Туркмены дадут. Только лучше здесь, хотя нам не по пути. — Он провел на карте пальцем от Мангышлака на север. — Свои живут, казахи, адаевцы. Быстро найдем много лошадей и верблюдов. Здесь хорошо знают батыра Амангельды Иманова, два года назад вся степь горела.
— Спасибо, товарищ! Теперь все ясно. — Сталин поднес трубку ко рту, сделал несколько затяжек. — Мы так и решили с Ворошиловым, что последнее слово будет за вами. Потому что именно вам придется решать эти вопросы, решать на месте.
При этих словах у Джангильдинова чуть дрогнули брови, выдав тревогу. Алимбей смотрел на карту, словно там можно было прочесть ответ на тревожные мысли. Джангильдинов не высказал вслух, не задал вопроса, ждал, что же скажет сам народный комиссар. Не будет же тот просто так интересоваться вьючным транспортом.
Молчал и Колотубин, он уже почти догадался. Видимо, случилось что-то на железной дороге.
— Англичане, действуя через Бухару и Персию, стараются сыграть злую шутку, — вдруг сказал Сталин, сделав упор на последние два слова, и повторил: — Злую шутку!..
«Яков Михайлович как в воду смотрел», — сразу подумал Колотубин, вспомнив напутствия Свердлова.
Сообщив эту новость, Сталин, к удивлению Джангильдинова, спокойно вынул из стола папку с документами, некоторое время молча перебирал бумаги. Потом, наконец, стал подробно рассказывать о положении в Закаспийской области.
С помощью англичан эсеры и туркменские националисты подняли мятеж. Разбили отряд Флорова, посланный из Ташкента. Почти вся Закаспийская область в руках мятежников. Они создали временный исполнительный комитет — самозваное Закаспийское правительство. Первое, что сделало это «правительство», — арестовало областных комиссаров-большевиков Батминова, Житникова, Розанова, Молибожко, Теллия, Кулиева, Петросова, Арустамянца и других. Без суда и следствия их тайно вывезли из города и в песках у станции Аинау зверски убили… В городе Мерве захватили и расстреляли народного комиссара труда Советского Туркестана Павла Полторацкого…
К мятежникам в первые же дни присоединились банды туркменских и армянских буржуазных националистов. Эти банды под общим командованием полковника Ораз-Сердара — военного министра и главковерха Закаспийского правительства — двинулись вдоль железной дороги в сторону Ташкента и Красноводска.
Английский генерал-майор Вильхорид Маллесон спешно перенес свою резиденцию из персидского города Мешхеда в Ашхабад. От имени Лондона заключил с Закаспийским правительством договор, согласно которому «ввиду общей опасности большевизма» Англия обязалась обеспечивать его армию достаточным количеством оружия, боеприпасов, снаряжения, ввести дополнительные полки для «сохранения порядка». Взамен этого Закаспийское правительство безвозмездно уступало англичанам Среднеазиатскую железную дорогу, Красноводский порт, Кушкинскую крепость, весь запас туркестанского хлопка и признавало английский контроль над финансами.
— Генерал Маллесон теперь стремится захватить всю территорию Туркестанской республики. Войска мятежников, ломая сопротивление редких красноармейских частей, стремительно продвигаются на Восток…
Ни Сталин, ни прибывшие из Москвы, однако, еще не знали всех подробностей развернувшейся борьбы за Каспием. Именно в эти напряженные дни героический подвиг совершили рабочие города Чарджоу. Большевики провели митинг, на котором приняли решение: оборонять город до прибытия частей Красной Армии.
Вооружались кто чем мог. На складах военного городка нашли три пулемета, одну пушку и достаточное количество боеприпасов. Командиром добровольческого отряда избрали Николая Шайдакова, плотника Амударьинской флотилии. В течение трех дней сто двадцать восемь рабочих героически держали оборону. Около двух тысяч белогвардейцев и басмачей много раз бросались в атаку в конном и пешем строю, но так и не прорвали оборону красных. Рабочий отряд держал позиции до тех пор, пока из Ташкента не подошли красноармейские части. Наступление мятежников было остановлено.
А в самом Ташкенте тем временем спешно формировали ударные батальоны из рабочих. Вместе с полками Красной Армии они направились на образовавшийся Закаспийский фронт. Правительство Туркестанской республики обратилось с воззванием ко всем Советам солдатских, рабочих и дехканских депутатов, в котором разъясняло создавшееся положение и призывало трудящихся выступить с оружием в руках на защиту социалистической революции…
2
Джангильдинов слушал Сталина.
В сузившихся глазах Алимбея появилась тоска, темная и тягучая, как холодная ночь в сыром ущелье, надсадная и безутешная, как плач матери по ребенку, проданному за долги. Дело, которому он отдал столько сил, мечта, которую столько месяцев лелеял и пестовал, рассыпалась и превратилась в прах! Там, в далеких Тургайских степях, люди в дырявых юртах ждут его, надеются. Там ждут оружия! Там должна быть создана красная конница… Неделю назад он, Алимбей Джангильдинов, дал твердое слово Ленину, что довезет оружие, довезет золото. Неужели надо будет поворачивать назад, возвращаться?..
Джангильдинову пришло на память, как два года назад, в бурном шестнадцатом, степняки с пиками, самодельными ружьями и охотничьими берданками шли на приступ города Тургая, желая свергнуть власть белого царя. Они тогда не взяли город. У них не было настоящего оружия. А сейчас он везет и винтовки, и пулеметы, и гранаты. Как они нужны там, в казахских аулах!
Джангильдинов слушал Сталина и мысленно уже бродил по вязкому песчаному побережью Каспия. Только бы добраться до своих, до земляков. Они не подведут, они помогут. И вопрос Сталина: «Где на восточном побережье Каспия можно будет найти для отряда лошадей и верблюдов?» — приобрел теперь ясную и точную направленность. Джангильдинов не знал, что и как будет делать, однако четко представлял себе, какие трудности подстерегают в дальнем походе по мертвым землям и безводным сыпучим пескам. Но он уже был полон веры в себя, в своих степняков. Ведь идти вперед к цели даже опасной дорогой лучше, чем возвращаться назад.
Все эти мысли пронеслись в голове Алимбея, пока Сталин не закончил свое сообщение. Почтительно выждав, как принято на Востоке, Джангильдинов сочувственно покачал головой и, как бы про себя, сказал:
— Красноводска нет, железной дороги нет… Хорошо, пусть будет так. — Джангильдинов сделал паузу и твердо произнес: — Но есть люди в аулах! Значит, есть и лошади, и верблюды!.. Из далекого Багдада идут караваны? Идут. Из Тегерана в Бухару и Хиву идут караваны? Идут. И мы сделаем свой красный караван.
Сталин выслушал командира отряда и, посмотрев на карту, прямо спросил:
— Как теперь добираться? Где лучше всего высаживаться?
— Пароходом до конца Волги, потом от города Астрахани до Гурьева, а там брать лошадей и верблюдов…
— Так нельзя, — перебил Сталин. — Очень много риска, банды Дутова бродят на всем северном побережье.
— Тогда можно еще плыть прямо сюда, на Мангышлак.
— Верно, товарищ Джангильдинов. — Сталин улыбнулся, и в его глазах появились веселые огоньки. — Мы так и думали с Ворошиловым, условно намечая форт Александровский. Как видите, наши мнения сходятся!
— А какая власть в том форте, товарищ нарком? — спросил Колотубин, молчавший до сих пор.
— Этот вопрос и нас интересовал. — Сталин снова раскрыл папку и взял лист, исписанный мелким почерком. — Вот что нам сообщили. В форте Александровском власть держат эсеры, там же и царский подполковник Осман Кобиев командует по-прежнему… Гарнизон состоит из семидесяти солдат. Пушки старого образца. Есть пулеметы и радиостанция…
— Справимся в случае чего, — сказал Колотубин.
Сталин бросил одобрительный взгляд на комиссара.
— Давайте рассмотрим ваш путь. Вот форт Александровский. — Нарком ногтем мизинца подчеркнул на карте крохотную черную точку у извилистого голубого овала Каспийского моря. — Сейчас это почти единственное место на всем восточном побережье Каспия, куда может пристать корабль под красным флагом. И вот вы, допустим, добрались сюда, выгрузились.
— Нашли лошадей и верблюдов, — развивал мысль Сталина Джангильдинов.
— Не нашли, а купили лошадей и верблюдов, — уточнил Сталин.
— Почему — купили? Казахи так дадут, — утвердительно сказал Джангильдинов. — Для батыра Ленина всегда дадут!
— Хорошо, не возражаю… А дальше? — Сталин провел ладонью по карте, по желто-зеленой равнине, усеянной мелкими коричневыми точками, обозначающими пески. — Дальше на восток — огромное пространство и ни одной, даже самой тоненькой, линии. Что это означает?.. Это означает, что там нет никаких дорог, нет оседлого жилья. Сплошные пески, безводное плато… Даже сами названия географических пунктов говорят о том, что собой представляет там местность. Вот читайте: это Мертвый Култук, это Прорва, пески Большие Барсуки, пески Малые Барсуки… Не очень-то радостно!..
— Верно, там дорог нет, городов нет, — ответил Джангильдинов горячо. — Но степняки там есть? Есть! Караванные тропы есть? Есть! Значит, и мы там пройдем.
Сталин, пряча довольную улыбку в усы, достал из ящика стола линейку, циркуль и положил их на карту возле форта Александровского.
— А дальше как двигаться?
— А где наши стоят? — задал встречный вопрос Джангильдинов.
— Вот здесь, у Актюбинска. — Сталин показал на карте.
Джангильдинов несколько минут рассматривал карту, шевелил губами, читая названия населенных пунктов, колодцев, озер, и в памяти его вставали знакомые места степного края.
— Думаю, можно двигаться прямо на Актюбинск, вот сюда. — Алимбей провел по карте пальцем почти прямую линию. — Через Косчагыл, на Эмбу, потом Сагиз, Уил… Будем говорить прямо, здесь не так особенно далеко. Можно все же пройти караваном.
— Можно-то можно, но только и здесь мы рисковать ее имеем права. Весь этот край находится в руках белоказаков генерала Толстова. Их разъезды рыскают вдоль и поперек. Нет, незамеченным каравану тут пройти не удастся. А выдержать бои не сможете… Сил не хватит.
— Тогда надо крепко подумать, — сказал Джангильдинов. — Степь большая. Путей в ней много.
«А башковитый у меня командир, — тепло подумал Колотубин. — С таким не пропадешь!»
— Фронт ждать не может. Мы должны как можно скорее оказать помощь туркестанским товарищам. — Сталин взял карандаш и обвел на карте кружком город Челкар. — Конечной целью вашего маршрута мы намечаем город Челкар. Отсюда по железной дороге прямой путь на Ташкент. Но вот до станции Челкар придется добираться окольным путем, выбирая самые глухие тропы. Я бы даже сказал, тайные тропы.
Говоря это, Сталин прочертил на карте карандашом линию от форта Александровского на юго-восток, потом на восток в пустыню и почти параллельно берегу Аральского моря, повел ее круто вверх к Челкару. Колотубин следил за движением карандаша и, откровенно говоря, понял только одно: такой путь просто длиннее. Другое дело Джангильдинов. За скупыми географическими названиями он видел глинистые такыры — пустынные плоскогорья Усть-Юрта, скалистые обрывы Ак-Тау — Белых гор, бесплодные и хмурые отроги Кара-Тау — Черных гор, широкое ущелье Моинты, о котором ходят страшные легенды, и на тысячи верст пески, пески…
— Это будет тяжелый путь, — сказал Джангильдинов задумчиво.
— Это будет неслыханно сложная дорога, товарищи. — В голосе наркома, спокойном и уверенном, словно дело шло об обычном походе, звучала подкупающая прямота. — Но это и самая безопасная дорога.
— Да. — Джангильдинов утвердительно кивнул. — Там редко кочуют даже люди степей.
— А расстояние какое будет? — спросил Колотубин.
— Мы уже считали. Можно еще раз. — Сталин, орудуя циркулем и линейкой, стал вслух высчитывать: — Почти три тысячи верст!.. И все пустыней и бездорожьем. Понимаем, конечно, тяжело будет. Очень тяжело. Но, повторяю, фронт ждать не может!
Последняя фраза прозвучала как приказ. Колотубин понял: никто не собирается отменять поход. Отряд должен идти вперед, только вперед, и во что бы то ни стало выполнить поручение Ленина. И если до этой минуты были у него какие-то колебания и мучила неизвестность, то теперь они рассеялись, как утром туман на Волге, когда встает солнце. И эта ясность цели, твердая определенность возбуждали энергию, настраивали на определенный ритм. Нет, трудностей Степан не пугался, хотя даже и сотой доли того, что ожидает его впереди, он еще не представлял. Но если бы кто-либо ему и рассказал сейчас о муках жажды, секущих лица песчаных ураганах и знойных и душных, словно раскаленная сковорода, скалистых ущельях и гладких, как стол, потрескавшихся глинистых такырах, все равно Степан пошел бы вперед, ибо твердо знал, что они идут на помощь товарищам, выполняют приказ революции. И Колотубин сказал вслух:
— Раз надо, пройдем три тысячи верст и больше.
Джангильдинов представлял, что ждет их отряд впереди. Очень хорошо знал. Он был здесь единственным человеком, который бывал почти во всех этих местах, а если где и не бывал, то наслышался о них от пастухов и караванщиков. Когда карандаш, зажатый в цепких пальцах наркома, чертил на карте от Мангышлака по Усть-Юрту путь отряда, Джангильдинов вспомнил слова очевидцев, побывавших в тех местах: «Страшные тропы», «Дорога в ад», «Борсакельмес» — «Пойдешь — не вернешься». У Джангильдинова вспотели ладони, и он незаметно стал вытирать их о свои галифе. Путь отряда — это, как сказали бы аксакалы, настоящая дорога через тамык — через ад. Тем более для людей, никогда не бывавших в Средней Азии. А пустыня пришлых не любит, встречает сурово. Он посмотрел на Колотубина и в жестких линиях губ, в открытом и прямом взгляде серых и сухих, как на изломе булатного клинка, глаз прочел ту внутреннюю решимость, которая ведет людей в штыковую атаку. И если комиссар готов идти, несмотря ни на что, то он, Джангильдинов, просто не может, не имеет права повернуть назад. И Алимбей сказал:
— Хорошо. Пойдем такой дорогой, товарищ Сталин.
Он встал, покрутил двумя пальцами кончики своих усов, которые были не такие пышные, как у наркома, и добавил:
— Хорошо! Теперь надо оружие получать.
— Оружие уже доставили к вашему пароходу, — ответил Сталин. — Как только вы пришли, как только мне доложили, я и распорядился везти его на пристань, чтобы не было задержки. Надеюсь, вы не будете возражать?
— Только скажем спасибо. — Джангильдинов улыбнулся и внутренне облегченно вздохнул: не придется мотаться по незнакомому городу, доставать подводы, везти на пристань. — Большое спасибо!
— Сказать честно, товарищ нарком, мы приятно удивлены таким вниманием к нам, — признался Колотубин, восхищенный тем, как Сталин вел беседу, как точно и незаметно, словно проверяя себя, заставил их с Джангильдиновым прийти к уже принятому им решению. — Большая вам благодарность!
— Меня не за что благодарить. Во-первых, это наша обязанность, мы служим социалистической революции, — сказал Сталин. — Во-вторых, мы заботились не только о вас, а прежде всего о Туркестанском фронте, которому надо как можно скорее оказать помощь. Вот так товарищи! — И мягко добавил: — А сейчас прошу к столу. В соседнем салоне приготовили для вас ужин.
Джангильдинову и Колотубину пришлось поужинать вторично. Жареная молодая картошка, рыба, мясо, свежие огурцы, первые помидоры и мягкое, кисловатое кавказское вино, о котором Колотубин подумал: «Как квасок», подняли настроение. «Квасок» оказался довольно коварным напитком, и Степан невольно ощутил, что вино бродит по жилам и создает то состояние, когда человек хмелеет.
Они вышли из поезда. Стояла ночь, тихая и теплая. Степан, пощупав деревянную кобуру своего кольта, причмокнул губами:
— Вот тебе и «квасок»! Вроде мины замедленного действия…
— Как хороший кумыс, — ответил Алимбей.
Немного постояли возле вагона, вдыхая ночной, освежающий воздух. Колотубину пришла блаженная мысль, что неплохо бы сейчас искупаться. Он даже представил себе, как бросается в пружинистое объятие волжской воды и, широко размахивая руками, плывет саженками, фыркая от удовольствия.
— Поплавать бы…
— Да, плавать будем, — понял его по-своему Алимбей. — Когда в море пойдем, качать сильно будет, как на спине верблюда.
— Я говорю, хорошо бы искупаться.
— Купаться? Я тоже давно хочу, — сразу согласился Алимбей. — Давай завтра в баню пойдем. Как следует купаться будем!
— Можно и в баню сходить.
Вышли на привокзальную площадь. Около здания вокзала, прямо на земле, на чемоданах и узлах, примостившись у стены, дремали мужики, бойцы, бабы, выбравшиеся на воздух из душного помещения станции. Звонкоголосо плакал грудной ребенок, и полусонная женщина устало качала его на руках, повторяя: «Спи, спи, мое дитятко!» Несколько мужиков не спали, думали о своем и сосредоточенно курили, в темноте светились огоньки самокруток.
— Наш моряк, наверное, уехал, — вслух подумал Джангильдинов. — Не дождался, долго мы были там. Как теперь к пристани пойдем, если улиц не знаем?
— Язык до Киева доведет, — улыбнулся Степан. — Хороша ночка! — Он вдруг остановился и посмотрел в темноту на край площадки. — Вроде наша таратайка стоит.
— Где, где?
— Справа, возле дерева. Видишь?
— Да, да… Стоит.
Пока они рассматривали повозку, стоявшую в темноте, Груля уже опознал их. Он давно высматривал командира и комиссара отряда и даже, честно говоря, подумывал о том, что прозевал их, что они ушли. С кнутом в руках моряк широкими шагами, почти бегом поспешил навстречу.
— Давно ждете? — В голосе Грули проскользнула тревога, и он преданно смотрел в глаза. — Я тут немного отлучался…
— Нет, только пришли, — ответил Степан.
— Порядок!.. Меня тоже тут не было, к своему боцману бегал. — Груля полез в карман своих широченных черных матросских брюк и, вынув сложенную бумагу, протянул Джангильдинову: — Вот, возьмите. Чтобы все как надо и полный порядок!
— Что это?
— Мандаты мои. Насилу отпросился!
— Куда отпросился?
— Ясное дело, товарищ комиссар! В ваш отряд, куда же мне! — Груля смущенно улыбался, теребил кнутовище. — Мне без вас никак нельзя!
— Это почему же? — сурово спросил Колотубин.
— Я тоже хочу выполнять приказ Ленина! — торопливо признался моряк.
— Сейчас все революционные и сознательные пролетарии, крестьяне, красноармейцы и моряки-матросы выполняют декреты товарища Ленина и смертельно бьются с мировой гидрой капитализма, — сурово и популярно, словно на митинге, пояснил Колотубин, вполне довольный сам таким исчерпывающим ответом.
— Так-то оно так, — вздохнул Груля, не удовлетворенный возвышенным ответом Колотубина, ибо невольно почувствовал в нем скрытый отказ, и продолжал настаивать на своем: — Только я хочу самому Ленину служить! Как вы. А у вас от него бумага!..
В голосе моряка звучала настойчивость, а в его глазах при жидком свете вокзальных фонарей Степан уловил упрямый блеск. Сейчас Груля не походил на того разбитного матроса, балагура и весельчака, каким он предстал в первый раз. Весь вид его — собранный и как бы готовый к прыжку — говорил о том, что моряк от своего не отступит. Ни за что не отступит!
— Возьмите… Слышь, командир, возьмите!
Джангильдинов вернул моряку документ и сказал:
— Подумаем…
Груля весело гнал лошадей по ночным улицам Царицына. Колотубин, приятно подпрыгивая на пружинистом матраце, думал о матросе. Ему нравилась такая открытая прямота и настойчивость. И еще думал о новом пути отряда. Кто знает, что ожидает их в тех нерусских краях?