1
Шел двадцатый день скитания по пескам.
Джэксон постепенно начал привыкать к тоскливому пейзажу пустыни и радоваться маленьким кустикам верблюжьей колючки, которые видны издалека и кажутся непомерно громадными на однообразном море песка.
Стоянки пастухов находились на значительном расстоянии друг от друга, и добираться к ним приходилось за несколько дней. Джэксон удивлялся зорким глазам туркмена, который в давящем однообразии верно находил дорогу и точно определял, через сколько дней они попадут на следующую стоянку, вдоволь напьются из колодца.
И стоянки и колодцы, как и все вокруг, были сделаны на один лад, и если бы не пастухи, которые весьма разительно отличались друг от друга и лицом и голосом, то можно было бы даже подумать, что они кружат на одном и том же месте.
Редко, очень редко на их пути встречались заросли саксаула. В таких местах они делали остановку на целый день, давая отдых и лошадям. Сами ложились в редкую тень и блаженствовали.
Один раз им попалось небольшое стадо джейранов, и оба, Сидней и Мурад, вскинули винтовки. Тонконогие животные находились далеко, почуяв опасность, умчались с быстротой ветра. Однако на одного джейрана в их стаде стало все же меньше, он остался на гребне бархана.
Мясо, изжаренное на углях саксаула, оказалось на редкость нежным и сочным. Правда, соли было маловато.
Дважды на их дороге попадались высохшие озера. Огромные белесые блюдца, покрытые сухой пленкой соли, казались Сиднею высохшими слезами матери-земли. Они производили гнетущее впечатление, и хотелось поскорее от них уехать. Джэксон невольно торопил коня.
И снова — пески, пески. Застывшие гигантские волны с гребнями на вершинах.
— Стоянка пастуха теперь далеко будет, — сказал Мурад. — Беречь силы надо.
Сидней понимал товарища: тот имел в виду коней. Лошади и так устали, их не следует подгонять.
После полудня вдруг заговорили пески.
Небо как-то незаметно исподволь стало блекнуть, а потом сразу подернулось желтой пеленою, словно туманом, пыльным густым туманом, и солнце потеряло свою силу. Душный воздух застыл, притаился, напрягся, готовый вот-вот разорвать тишину.
Лошади первыми почуяли приближение беды. Они, словно очнувшись от дремоты, пошли быстрее. Джэксон поглядывал на небо, и ему показалось, что идут тучи, надвигается гроза. Ох, как захотелось ему очутиться под проливным ливнем, подставить обветренное, сухое лицо и пропыленное тело потоку холодных и бодрящих струй! Сидней блаженно улыбнулся, не понимая тревоги друга.
— Идет большой ветер!
Мурад остановил коня, соскочил.
— Надо готовиться! Ветер быстро идет!
Сидней молча повиновался, хотя не видел особой опасности. Не успели они снять поклажу, как налетел первый порыв урагана. Он прошелся по верхушкам барханов, смывая песчаные гребни, как в море ветер срывает пенистые вершины волн. В следующую секунду вверх взметнулись тучи пыли и песка. Стало совсем темно, словно наступили сумерки. Солнце исчезло. А ветер набивал песок в глаза, уши, рот, нос.
— Клади коня! Клади!
Это кричал Мурад. Джэксон пытался заставить лошадь опуститься, но та его не слушалась. Мотала упрямо мордой. И вдруг, дико заржав, рванула поводья. Вырвавшись, она растворилась в пыльном вихре.
Сидней попытался было догнать ее. Но через несколько шагов остановился. Он ничего не видел перед собой. Глаза были залеплены песком.
— Скорей ложись! Скорей ложись!
В гуле и шуме ветра он еще различал голос Мурада. Джэксон повернул назад и, вытянув вперед руки, стал на ощупь искать товарища.
— Иди сюда! Еще два шага!
Мурад лежал, прижимаясь к животу копя. Сидней, выплевывая песок, опустился рядом. Туркмен выругал его: коня упустил. Потом сунул в руку Джэксону платок:
— Замотай лицо.
Пустыня, еще недавно тихая и покорная, неистовствовала. Ветер выл, гудел, скрежетал, и Джэксон спиною ощущал его горячее дыхание. Он плотнее прижимался к вздрагивающему мелкой дрожью крупу коня.
Вдруг Джэксон почувствовал, что их засыпает. Он хотел привстать, освободиться от навалившегося песка. Но его удержал Мурад.
— Надо лежать! — закричал он в самое ухо Сиднея.
Сидней молча повиновался.
2
Буря свирепствовала долго. Может быть, сутки, может быть, трое. Джэксон толком не знал. Сначала он забылся, потом забытье перешло в сон.
Проснулся Джэксон от настойчивых толчков. Его тормошил Мурад:
— Вставай! Вставай!
Сидней неохотно поднялся, размотал платок, открыл глаза и — не узнал пустыню.
Все вокруг изменилось, словно они с помощью волшебства перенеслись в другое место. Сидней зажмурил глаза и снова открыл. Нет, он не спит, но все вокруг иное. Вместо горбатых барханов, которые тут были еще недавно, теперь до самого горизонта простиралась ровная песчаная гладь, слегка покрытая мелкой рябью.
— Вот это чудо!
— Никакой чуда нет, — ответил туркмен, — пески всегда живой, как человек, любят ходить.
Мурад перебрал поклажу. Часть безжалостно отложил в сторону. Оставил лишь необходимое и важное — воду, еду, винтовки и патроны. Все это навьючил на своего коня.
Сами пошли пешком.
3
Полуостров Бузачи. Мелководье. Никаких, даже самых примитивных причалов. Песок, глина, чахлая растительность. Капитан, бормоча татарские ругательства, нехотя подвел шхуну «Абассия» к берегу, вернее, на самое доступное для тяжело загруженного судна место неподалеку от берега. Приказывает бросать якорь.
— Ближе ни на сажень не подойду! — И между ругательствами вставлял понятные фразы: — Хотите на мель посадить?..
Джангильдинов не слушал капитана. Он смотрел на берег, там, чуть в стороне, за прибрежными песчаными буграми, теснились плоскокрышие мазанки, стояли юрты. Аул. Большой аул. Любознательные мальчишки высыпали на берег. Алимбей поднес к глазам бинокль. Вдалеке, подняв облако пыли, скакал табун.
«Угоняют скот, — подумал Джангильдинов, — принимают нас за царских солдат».
На прибрежном песке, где лежали на боку две рыбацкие лодки, стоял казах, парень лет двадцати, приставив ладонь ко лбу, рассматривал неизданных пришельцев. В бинокль хорошо видно испуганно-тревожное выражение его худого лица. Незнакомые большие корабли, солдаты с ружьями. А там, где солдаты и ружья, ничего хорошего не жди.
— Шлюпки на воду! — скомандовал капитан.
— В аул не ходить, — приказал Алимбей, — ничего не трогать!
Отряд начал переправляться на берег. В третьей шлюпке поплыл Джангильдинов. Матросы гребли дружно и лихо. Завидев бойцов, мальчишки с криками кинулись в аул. Берег опустел, лишь одиноко стоял молодой казах.
Джангильдинов сошел на утрамбованный и вылизанный морскими волнами мокрый песок. Чуть дальше вдоль берега тянулась полоса мусора и водорослей, выброшенных волнами. Алимбей почему-то вспомнил слова старого грузчика-араба, сказанные в порту Александрия: «Море как человек, чистоту любит и всякую грязь старается выкинуть».
Подозвал к себе молодого казаха, стоявшего возле лодок. Тот, оставляя голыми ступнями след на мокром песке, не спеша приблизился. На плечах рваный, выцветший халат, короткие штаны. Приложил руку к сердцу, поклонился:
— Абсала-магалейкум!
— Угаллейкум-ассалам, — ответил Алимбей, как требовал обычай.
В глазах парня напряжение сменилось удивлением: человек в солдатской одежде — и вдруг казах!..
— Вы красный? Большевик?
— И красный, и большевик, и казах. Ты чему удивляешься?
— Ишан[20] говорит, что красные и большевики бывают только русские, они хуже царских солдат, убивают и грабят… Меня будут сейчас убивать? — сказал парень, с тревогой посмотрев на подошедших бойцов.
Те заулыбались, а один из них — казах — не выдержал:
— За такие слова тому ишану шкуру спустить надо и из нее бурдюк сделать. Пользы будет больше.
Красноармейцы дружно рассмеялись. Джангильдинов положил руку на плечо парня:
— Кто у вас самый мудрый в ауле, самый уважаемый?
— Аксакал Жудырык, — ответил тот. — Ему много-много лет, охотником был и рыбаком. Его вся степь знает.
— Иди к аксакалу Жудырыку и скажи, что командир хочет его видеть.
— Хорошо, агай. — Парень быстрым шагом, потом бегом направился в аул.
Подошла вторая шхуна, бросила якорь невдалеке от «Абассии». Приплыл на шлюпке Колотубин, гладко выбритый, подтянутый.
— Что решаем, командир?
— Выгружаться будем. — Джангильдинов повел Степана по берегу. — Давай место выберем, где груз положить.
Они поднялись на бугор, поросший высохшей колючкой, осмотрелись. Холмистая унылая равнина убегала к горизонт ту. Слева, около аула, чахлые деревца саксаула, одинокие, пропыленные. Глушь беспросветная.
— Невеселый край. — Степан задумчиво покачал головой.
— Веселое идет от человека. А степи тут хорошие, травы весной много, видишь, кругом сколько понакосили, около каждой кибитки сложено. Скотину разводи. А море рыбу дает.
— Не уговоришь. Я московский водохлеб.
4
Аксакал Жудырык жил на другом конце аула в низкой мазанке, обнесенной желтым камышовым заборчиком. Обычная хижина бедного казаха. За длинную жизнь Жудырык не скопил никаких богатств, а глинобитная мазанка постарела вместе с хозяином. Под навесом на веревке сохли и вялились нанизанные рыбины, пропитанные янтарным оранжевым жиром, да в комнате с низким потолком в углу лежали две тюленьи шкуры и несколько волчьих. Но это не все его трофеи. Если пройтись по аулу зимой, то, почитай, чуть ли не добрая половина мужчин щеголяет в треухах, отороченных рыжим лисьим мехом, который добыл в степях беспокойный охотник Жудырык. И сейчас Жудырык часто бродит с длинным шомпольным ружьем, неказистым на вид, древним, как и он сам, и редко возвращается без удачи.
Аксакал выглядел моложе своих лет. О болезнях и немощах за всю свою долгую жизнь он не имел понятия. Лицо величавое, темно-бронзовое, скуластое, в глубоких морщинах, под седыми бровями узкие, похожие на бойницы, зоркие глаза. Редкая седая борода обрамляла лицо сухим широким веером, а кончики усов, словно кисточки, лихо торчали в разные стороны. Кончики всегда шевелились, когда аксакал заговорит или засмеется. Голос у Жудырыка ровный, твердый, слегка глуховатый, как у человека, привыкшего большую часть жизни проводить на открытом воздухе, изведавшего и свист песчаной бури, и рев шторма, и вой метели.
Одевался он просто и с молодости привык носить до износа и одежду и обувку. Чапан его, выгоревший на солнце, был добротным и заношенным, как и у многих степняков, а остроносые самодельные сапоги из сыромятной кожи давно побурели, однако были крепкими и пригодными к дальней дороге. В углу мазанки, под низкой лавкой, возле печки, стояла еще одна пара сапог с высокими, выше колен, голенищами. Жудырык за обувью следил: охотнику часто приходилось и без коня уходить на поиски дичи, бродить в зарослях прибрежного камыша и лазить по горным отрогам.
Двери его мазанки всегда были открыты для гостей и друзей, а если еще добавить, что старый Жудырык за долгую жизнь никого не обидел и никому не сделал зла, что он всегда готов был помочь ближнему и часто отдавал добытое на охоте мясо и шкуры в бедные семьи, то можно с уверенностью сказать о том, что в его тесной мазанке с двумя подслеповатыми окошками и самодельной печкой побывало много народу. Одни приходили отведать наваристой мясной похлебки, другие — послушать «страшные» или «смешные» рассказы — старый охотник и рыбак знал уйму всевозможных легенд, сказаний, историй, — а третьи шли к аксакалу получить совет, доброе напутствие.
Но никогда еще мазанка старого охотника не видала столько людей, как на сей раз. Собрался почти весь аул, вернее, все мужское население. Таинственные «красные» и «большевики» оказали честь аксакалу, пришли в его каморку, а не в богатую юрту старосты аула. А всем хотелось посмотреть и послушать нежданных гостей, прибывших на двух больших шхунах, которые обычно никогда не заходили на полуостров Бузачи и только проплывали мимо на значительном отдалении.
Сколько тревоги внесли эти шхуны в размеренную и спокойную жизнь аула! Паника началась сразу, едва суда взяли курс к побережью и на их палубах увидели людей с винтовками: Ждали грабежа, ждали насилия. Спешно угоняли скот в дальние урочища, в степь, прятали добро… У аульчан были свежи еще воспоминания о приходе карательного отряда, который два года назад, осенью шестнадцатого, разрушил добрую половину селения и сжег почти все рыбачьи лодки…
Аул притаился. Солдаты с выгоревшими красными бантами над карманами гимнастерок или алыми лентами на папахах никому не сделали ничего дурного. Они высадились на берег и стали сгружать тюки и ящики. Работали, как заправские грузчики, с утра до захода солнца. А вечером возле костров, на которых дымились прокопченные чугуны и откуда разносился ароматный залах похлебки, звучали непонятные песни, играла гармошка. В аул почти никто из прибывших не заходил, словно селение их не интересовало, лишь несколько солдат-казахов купили за деньги двух телок и десяток баранов, которых тут же закололи, а шкуры отдали хозяевам. Эти странные, непонятные солдаты почти не торговались и заплатили полную сумму, какую заломили оторопевшие Икрам и Джура. Деньги, когда солдаты ушли, побывали во многих руках, бумажки просматривали на свет, терли пальцами, пока казахи не убедились окончательно: деньги настоящие, не поддельные…
Такого еще не бывало — солдаты и вдруг платят деньги! Обычно солдаты все брали даром: и еду, и скот. Эта новость облетела с быстротою ветра все кибитки и мазанки. Судачили и обсуждали на все лады, что бы это могло значить? И тут еще новость: у аксакала Жудырыка гостем будет самый главный начальник отряда. Говорят, что он тоже казах. Впрочем, эта новость радости не принесла. Аульчане уже знали одного большого начальника — казаха Кобиева, который был главным у русских в крепости на Мангышлаке. Однако проку от этого никому не было, ибо Кобиев пуще русских притеснял и зверствовал. «Уж лучше пусть чужой, чем свой», — говорили старики про Кобиева.
Но сейчас в мире творится много перемен, степь полна новостями. Скинули царя, создается своя, казахская власть Алаш-орда, появились какие-то «красные» и «большевики», которые ведут себя странно и даже платят деньги…
Вдоль стены в тесной мазанке Жудырыка расселись степенные отцы семейств, пожилые и белобородые старики. Молодежь толпилась во дворе, где наспех из глины слепили очаги, поставили котлы и женщины варили баранину и конину. Каждый, идя к старому охотнику, прихватил из своих запасов. Одни принесли мяса, другие — рыбы…
Не пришли только бай Косым и староста аула — грузный и хитрый Габдолла. А что ему, Габдолле, оставалось делать, если важный гость решил сначала побывать в вонючей мазанке чудака охотника? Староста был уверен, что без его ведома и согласия никто не осмелится что-либо предпринять, и потому спокойно пил кумыс в своей юрте. Впрочем, спокоен он был лишь внешне, а внутри весь кипел. Всегда все важные гости — чиновники и сборщики податей — останавливались в его юрте. Видимо, никто толком не разъяснил начальнику, кто в ауле старший. Староста послал двух верных людей в мазанку к Жудырыку, они умеют слушать и смотреть.
А там было что послушать.
Начальник над всем отрядом действительно оказался казахом. Алимбей Джангильдинов, правда, не адаевец, а кипчак из Тургайской степи, но обходительный, вежливый и не чванливый, совсем не чета чопорному и заносчивому Кобиеву.
Одет начальник был просто, даже очень просто, как отметили зоркие глаза степняков, в обыкновенную солдатскую гимнастерку и штаны, правда сапоги были добротные, хромовые, и ремень новый и желтый. Всеобщее внимание привлек его большой пистолет в деревянной кобуре, только ручка выглядывает. Шепотом передавали, что такой пистолет имеет сто пуль и бьет без промаха верст на пять.
Аксакал преподнес гостю чашку кумыса, тот выпил, похвалил напиток и с откровенным аппетитом принялся за еду, отмечая, между прочим, со знанием дела качество мяса, наваристость сурпы, и даже определил, к общему удовольствию, название вяленой рыбы, держа в руках лишь небольшой ее кусок. А когда рассказал о различных способах засолки, копчения и вяления, какие применяют рыбаки Индии, Аравии и Египта, то сразу расположил к себе настороженных аульчан. Разговор пошел самый что ни есть откровенный.
— Скажи, батыр, почему ты пошел за урусами, за большевиками, а не в армию «сынов Алаша»?
Этот вопрос волновал многих, и в мазанке, едва аксакал Жудырык его задал, сразу воцарилась почтительная тишина. Джангильдинов спокойно доел кусочек жирной грудинки и, отпив глоток кумыса, сказал:
— Вы мне можете не верить, я не собираюсь вас уговаривать. У каждого настоящего мужчины есть своя голова на плечах и, как говорят, свой казан вкуснее варит. Давайте мы вместе подумаем, в случае чего мудрые аксакалы нам помогут. Будем ошибаться, сбиваться в сторону, они нас поправят, покажут верную дорогу. Согласны?
Одобрительный шум и возгласы аульчан послышались со всех сторон. Обычно приезжие важные гости лишь изрекали истины, приказывали да понукали. А тут предлагает вести разговор на равных, да еще в судьи приглашает аксакалов… В мазанке сразу стало оживленно. Каждый почувствовал себя личностью незаурядной, не маленьким, загнанным существом, неисправно платящим подати и налоги, а хозяином, человеком.
— Давай, батыр!
— Начинай, агай! У мира целый мир ума!
— Будем говорить прямо, как перед аллахом!
— Верно, батыр. — Жудырык погладил шершавой ладонью белую свою бороду. — Не зря говорят мудрецы, что, если все искать пойдут, найдут даже то, чего нет.
Джангильдинов выждал паузу и начал вопросами, как бы создавая почву для посева мысли:
— Царя скинули. Нет над казахами больше власти белого царя?
— Нет, батыр, царя, — ответил за всех Жудырык.
— Свобода пришла в наши степи?
— Пришла, батыр.
— Пора нам подумать, как жить дальше, как свою власть создать, чтобы справедливая была, народная?
— По справедливости давно народ истосковался.
— Слух идет, что такую власть хотят создать алашординцы. Они кричат везде: «Дети Алаша! Сыны ислама! Степи нашими были и нашими должны быть! Создадим свое ханство, как прадеды наши!»
— Точные слова, батыр. Даже хан уже есть, главный у алашординцев, хан Жанша Досмухамедов. Он от всех казахов самый главный. И министры у него есть, и сарбазы.
— Самый главный от всех казахов, говорите? А кто его назначал, кто его выбирал ханом? — Джангильдинов неопределенно пожал плечами. — Я вот тоже казах, а не выбирал хана. И еще не встречал человека в степи, который бы сказал, что он принимал участие в выборе хана. Может быть, в вашем ауле есть такие? Покажите мне того человека?
— Нет, батыр, мы тоже не знаем, как такое произошло, мы живем далеко, и к нам поздно новости доходят.
— Тогда скажите, аксакалы, — Джангильдинов почтительно обратился к старикам, — разве можно считать народной ту власть, которую народ не выбирал?
В мазанке стало тихо. Никто не брал на себя смелости вслух сказать слова против алашординцев. Большевики сегодня пришли и завтра, может, уйдут, а алашординцы останутся.
— Молчите? — Алимбей улыбнулся: — Значит, признаете власть хана и согласны платить ему налоги?
Слово «налоги» задело многих за живое. Первым заговорил молчавший до сих пор седоусый рыбак, энергично жестикулируя руками:
— Говорят, хан указ издал, чтобы каждая кибитка по сто рублей платила!.. Разве справедливо так — по сто рублей с кибитки! Кибитки разные стоят… Одна кибитка рваная стоит, там бедняк живет, другая кибитка из белой кошмы и внутри вся коврами устлана — там бай живет… И бедняк плати сто рублей и бай — сто рублей? Куда годится так?
— Слышал я, что в Бурлинские аулы от хана приехал бай Иса Купжасаров, он министром называется… Он деньги собирал, чтобы солдат своих иметь, — быстро заговорил, торопясь высказать свои мысли, пожилой степняк в облезлом, рваном халате. — Народ не стал платить, прогнал министра… Тогда на другой день наскочили алашординцы, плетками стали бить людей. А того, кто первым отказался налог платить, связали веревкой и зарезали, как барана. Чтобы другие, говорят, знали и боялись!
Джангильдинов выслушал всех. Охотников платить налоги алашординцам не нашлось. Потом спросил аксакалов:
— Скажите, это правда, что в степи не все казахи одинаково живут, есть и богатые, и бедные?
— Есть и богатые, и бедные, — подтвердили старики, не понимая, куда клонит гость.
— Все слышали? Я тоже говорю, есть и богатые, и бедные. И в вашем ауле есть, и по всей степи. — Джангильдинов немного помедлил, потом продолжал, как бы размышляя вслух: — А алашординцы клянутся, что все казахи — одна семья, что все мы — братья, дети одного отца, которые пошли от Али-Полосатого. А братья не должны ссориться. В семье должен быть мир и согласие. Так они говорят?
— Так, батыр.
— Тогда я хочу спросить вас: почему же между братьями-казахами такая разница? Одни живут в богатых юртах, а другие — в бедных, одни имеют тысячные стада, другие ничего не имеют, гнут на тех же богатеев спины с утра до захода солнца и вечером все равно не знают, что утром есть будут, чем детей кормить станут. Разве в одной семье такое может быть? — И Джангильдинов тут же ответил: — Нет, не может быть такое в одной семье. Верно говорю?
— Справедливые слова, батыр!
— А если это верно, тогда алашординцы неправду говорят, обманом держатся. Вот посудите сами, какие они нам братья? Кому они братья? Я не признаю их своими родственниками. Может, кто из вас считает их своими братьями?.. Молчите?.. Значит, и вам они не братья?
— Что ты, батыр?
— Знаю, кому они братья. Они — братья баям. Они — кость от байской кости. Разве бараний жир соединяется с водой? Нет, всегда жир сверху плавает и никогда с водой не соединяется. Так и алашординцы никогда с народом не соединятся, они всегда над народом, всегда наверху хотят быть и властвовать.
Аксакалы молчали, наклонив покорно головы. Конечно, разве возразишь против таких убеждений? Только один степняк, сидевший в дальнем углу, тихо произнес:
— Все верно говоришь, мудрые мысли… Но выходит, что простому человеку везде худо. Худо при царе было, худо и при своих, казахских ханах…
— Нет, аксакал, не всегда худо простому человеку. Есть еще наша, народная власть, Советы называются.
И Джангильдинов начал рассказывать про большевиков, про русских рабочих, которым тоже плохо жилось, и как они объединились, поднялись против своих баев.
— Большевики не только с народом, они сами — народ, их не разделить, как не отделить ноготь от мяса, — заключил свой рассказ Алимбей. — Большевики хотят только одного: чтобы в каждом ауле и волости простые люди сами выбирали свою власть, выбирали самых умных и справедливых. Скажите, разве вы не хотите такой власти?
Посветлели глаза под нависшими бровями, разгладились морщины на продубленных ветром и соленой водой лицах. Странный вопрос задает батыр, неужели человек не желает себе хорошей жизни? Сказанные добрые речи, хотя и приятны сердцу, но в карман их не положишь. Как говорят, от слова «халва» во рту слаще не станет.
— Правду, батыр, сказал, словно из нашего колодца воду пил, жизнь нашу видел. — Жудырык покачал задумчиво головой: — Только каждый сам свою бороду чешет, вот и я хочу ответить на твои речи. Правильно говоришь, очень правильно! Но когда к нам такая власть придет? Нету ее у нас… Плохое само не уходит, хорошее само не приходит.
— Мой отец говорил, что скорпион своих привычек не меняет, его просто надо раздавить. Алашординцы тоже скорпионы, — Джангильдинов движением руки показал, как давят паука. — И чтобы власть перешла от тех, кто на коврах сидит и каждый день жирную баранину ест, к тем, кто чужое стадо с утра до ночи пасет да голодным на рваную кошму спать ложится, — воевать надо. Наши тургайцы так и делают. На коней садятся, винтовки берут, за новую власть воевать идут, за ту, которая с народом и которая сама — народ. Советы называется.
В мазанку, произнося слова извинения, вошли две молодые женщины и поставили на разостланную скатерть большие подносы с бешбармаком. От бешбармака исходил легкий пар и распространялся щекочущий ноздри аромат. Одна из молодок, стройная и проворная, нагнув голову, искоса поглядывала на гостя, и ее продолговатые глаза, опушенные длинными стрельчатыми ресницами, дарили тепло и нежность.
— Угощайся, батыр!
Алимбей протянул руку, взял кусочек мяса и раскатанного вареного теста, отправил себе в рот.
— От самого Тургая не ел настоящего бешбармака, а вкуснее нет ничего! — сказал он, и женщины, стоявшие в дверях, зарделись от похвалы и торопливо вышли.
Мужчины степенно принялись за еду. Когда подносы опустели, Джангильдинов продолжил разговор:
— У Колчака, что царскую власть хочет вернуть, пушки есть, у генерала Толстова — пулеметы, каждый алашординец весь оружием обвешан. А у тех джигитов, которые за народ идут воевать, оружия мало, винтовок не хватает. Воины есть и лошади есть, а с винтовками плохо. Нет в степи оружия…
— Какая война без ружья? — Жудырык одобрительно кивнул. — Без ружья нет войны.
— Мы тоже так думаем. И послали меня тургайцы в Москву к батыру Ленину за оружием для казахов, чтобы они смогли свою власть народную защищать. Ленин поверил степнякам, Ленин дал нам оружие. И винтовки, и пулеметы. Много оружия! Привезли мы его сюда, на Бузачи, — говорил откровенно Джангильдинов. — Нужна ваша помощь. Посоветуйте, где нам найти верблюдов и коней, чтобы оружие в степь переправить?
Нелегкий вопрос задал Алимбей. Видели аульчане своими глазами, какую гору тюков и сколько ящиков сгрузили с двух кораблей. Чтобы поднять их — много, ох как много, нужно верблюдов и коней! Не десятками, а сотнями надо считать. Таких табунов нет ни у кого в ауле. Даже если взять у каждого всех его верблюдов и лошадей, все равно мало будет…
Жудырык так и сказал. На прямой вопрос надо честно отвечать. Потом почесал пальцами свою бороду, покачал головой и произнес:
— Как говорили наши деды: творящий добро да не остановится на полпути. Вот тебе наш совет, аксакал-начальник, посылай джигитов в соседние аулы, собирай стариков. Думаю, они помогут найти и лошадей, и верблюдов.
Совет был дельный, и Алимбей поблагодарил их, хотя сам думал о том же.
К вечеру молодые казахи-адаевцы из сотни добровольцев, что вступили в отряд в Астрахани, покинули стоянку отряда. Командир разослал гонцов до всем аулам волости.
— Передайте всем, что аксакалов и старейшин приглашают быть гостями отряда, — напутствовал их Джангильдинов. — Скажите, что командир — казах и он желает послушать их мудрые советы.
— Но смотрите, чтобы богатеев среди них не было, — предупредил Колотубин.