1
Огромный караван медленно двигался к Мангышлаку.
Шестьсот верблюдов, связанных по дюжинам, не спеша печатали широкими ступнями свои следы, неся на горбатых спинах огромные тюки. За ними следовало семь сотен вьючных лошадей, сытых, резвых, крепких. Десять военных двуколок и тридцать высоких двухколесных азиатских арб, колеса которых были выше роста человека, двигались по степи.
Замыкала караван отара овец, она брела чуть в стороне, и животные на ходу щипали редкие травинки. До самого горизонта вытянулся необычный караван.
Колотубин опустил поводья, и смирный конь его сам выбирал дорогу, двигаясь в самой гуще живого потока. То там, то здесь раздавалось конское ржание; глухо, в такт шагам верблюдов, позвякивали похожие на стаканы медные колокольчики; надсадно поскрипывали колеса арб. Впереди дружно пели бойцы, лихо и с присвистом, и над сонным степным простором неслась песня:
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов…
Где-то позади пиликала гармонь, выводя грустную песню про ямщика, который замерз в глухой степи, покрытой глубоким снегом. «А тут не замерзнешь вовек, — мельком подумал Степан, — тут скорее засохнешь, изжаришься на солнцепеке, не земля, а разогретая сковородка». Ему вдруг захотелось снега. Самого обыкновенного снега, который можно смять в ладонях в плотный комок и в кого-нибудь запустить или, взяв губами, ощутить приятный холодок. Степан чуть прикрыл глаза, и сразу перед ним из памяти встало видение: в белых пухлых накидках зеленые елки, чуть пригнули кроны молодые сосенки, и тоненькие белоствольные березки стоят по колено в снегу… Сразу за Рогожской заставой, за Гужоновским заводом и рабочей окраиной, где тесно жались друг к дружке приземистые, вросшие в землю домишки, за длинным унылым полем, начинался этот манящий и всегда по-своему красивый подмосковный лес, отрада мальчишек, место летних воскресных гулянок. В ссылке Колотубин видывал и покрасивее леса, настоящую тайгу, дремучую и величавую, но сердцем всегда тянулся к тому родному небольшому леску.
На соседней арбе переговаривались между собой примостившиеся рядом с пулеметом бойцы.
— Земли-то, земли-то сколько кругом пустующей… Мать честная!
— Неужели вся бесхозяйственная? А?!
Колотубин придержал коня. Разговор его заинтересовал. На этой арбе ехали пять бойцов второго взвода и их взводный Яков Манкевич, двадцатипятилетний, чернявый, с плутоватыми, слегка навыкате цыганскими глазами, которого все звали Яшка Шкраб.
— Сам видишь, без хозяина землица, — сказал курносый Родиков. — Она, кормилица, не кажному в руки дается, к ней подход нужен, знать, с какого боку подступить.
— Зазря сколько десятин пропадает… — вздохнул усатый боец. — Тут плугом спокон веков никто по земле не прохаживал, она и одичала. Целина!
— Они, азиаты все, к земле непривычные, — пояснил Родиков. — Темный народ. Гоняют туда-сюда табуны и тем кормятся. Вроде дикарей.
— Ты, Андрюха, помолчи. За такие пакостные слова по роже съездить можно тебе запросто, — включился в разговор молчавший Семен Фокин, свесивший с арбы длинные ноги. — Никакие они не дикари, просто отсталые люди, сердце у них доброе, скотину для нас не пожалели. Ты, скажи мне, отдал бы за так свою конягу или, как они, верблюдов? Что молчишь?.. Нечем крыть, так хоть уважение имей. Самый, скажу по совести, сознательный народ. Учить только их надо революционному уму-разуму.
Колотубин тронул коня и отъехал в сторону, он мысленно одобрил совет Фокина. Во втором взводе почти все бойцы были солдаты-фронтовики. Это у них родилась идея установить на высоких арбах пулеметы: «Обзор хороший и всегда в боевой готовности… А в степи мало ли что может случиться!» Идея понравилась, и на десяти арбах разместили станковые пулеметы «максим» с прислугою.
Второй день похода идет к концу, где-то впереди колонны Джангильдинов. Там уже выбрали место для привала, доставили из колодца воду и разводили костры кашевары. Так было вчера, так будет завтра и послезавтра и нескончаемое число дней, пока отряд не пересечет дикую степь и не выйдет к Челкару.
Колотубин прикрыл глаза, и легкая дремота начала окутывать его со всех сторон. Хотелось прилечь и по-настоящему выспаться. Усталое тело просило отдыха. Комиссар вместе с бойцами сгружал со шхун ящики и тюки, потом укладывал на подводы и помогал крепить вьюки на спины верблюдов и лошадей.
Вечером, накануне выхода в степь, выстроили бойцов отряда и провели митинг. Говорил Джангильдинов, выступил комиссар. Объяснили обстановку, почему пришлось изменить маршрут, и не скрывали от бойцов предстоящих трудностей.
Заканчивая речь, Колотубин сказал:
— Кто не наедает рисковать своей шкурой, в тех революция не нуждается, мы неволить не будем. Корабли сегодня уходят назад, в Астрахань.
Из строя вышло всего четыре человека. Один из них, видимо клюнувший на чью-то агитацию, удивленно поглядывал по сторонам, явно ожидая, что сейчас вышагнут из строя десятки людей. Но ничего похожего не произошло. Тогда он, вобрав голову в плечи, воровато попятился назад на свое место в строю. Но его не пустили. Вытянулись десятки крепких рук, незадачливого бойца дружно вытолкнули на середину.
У трусов тут же отобрали винтовки и, посадив на шлюпки, под дружное улюлюканье отправили на шхуну.
2
Солнце стояло еще довольно высоко, когда основное ядро каравана добралось до очередного колодца, где передовой отряд уже подготовил место для привала.
Колодец находился в плоской низине, окаймленной пологими холмами, похожими на древние осевшие курганы.
Степан придержал коня и с любопытством оглядывал местность. Перед ним лес, самый настоящий лес. Конечно, он предполагал, что, чем дальше они станут углубляться в степь, тем безжизненнее будет земля. Слово «пустыня» говорит само за себя. Там нет ничего, кроме зыбкого сплошного песка. И вдруг — лес!.. Растут деревья. И много их. Правда, растут они как-то странно, небольшими группками, на значительном расстоянии друг от друга, да и сами какие-то корявые, с перекрученными стволами. Оттого и нет привычной зеленой густоты, сплошной листвы, не видать и травы, обыкновенной травы, которая всегда буйно растет на солнечных лужайках. Да и привычных лужаек здесь нет. Просто голая земля между деревьями.
Колотубин присмотрелся, и на его обветренном лице появилось удивление: вокруг корявых стволов находилась не земля, а песок. «Неужели так выглядят страшные Каракумы?»
Между тем караван лентой медленно скатывался в широкую низину, где деревья росли чаще и выше поднимались над песком.
Колотубин видел, как там, у колодца, красноармейцы вытягивают длинной веревкой объемистое ведро, выливают из него воду в продолговатую долбленую колоду. Рядом стояла другая — уже наполненная до краев, и знойное синее небо отражалось в живой, словно ртуть, сверкающей ее поверхности, издали похожей на осколок голубого стекла.
В вытоптанном пастушьем загоне громоздились темные кучи собранного хвороста, а его все подносили и подносили бойцы. На поляне, рядом с загоном, заалел язычок костра, и голубоватая струйка дыма столбом потянулась в небо. «Когда зимой так прямо в небо идет дым из трубы, говорят, что это к морозу, — мелькнуло в голове Колотубина, — а тут что такой дым значит? Видать, на жару».
— Степан Екимович!
Колотубин оглянулся. Рядом остановился боец Матвеев. Фуражка лихо сдвинута набок, светлый чуб навис над правой бровью, а на лице, обветренном и потемневшем от загара, светятся небольшие чистые голубые глаза.
— Степан Екимович, так это и есть та проклятая пустыня?
— Вроде бы так, Матвеев. Говорят, Каракумы называется. По-нашему, Черные Пески.
— Да какая же тут пустыня? Глянь-ка кругом! — Он провел рукояткой плетки перед собой, словно учитель указкой. — Тут леса сплошные!
— Под ноги взгляни, там песок.
— Мне все едино, что песок, что пыль. Главное, товарищ комиссар, что кругом дерева растут. Конечно, они тутошной породы, не то что у нас, на Урале. Они не похожи ни на сосну, ни на ель, и далеко им до березы и дуба. А все же дерева! Там, где дерево растет, человек никогда не пропадет, всегда пропитание разыщет. Верно говорю?
— Да, леса тут особенные, ничего не скажешь.
— Я, товарищ комиссар, мыслю одну обкатал.
— Выкладывай.
— У нас впереди разведка идет, кругом боевое охранение, разъезды красноармейские. Ну, еще передовой отряд, что выбирает место для ночлега. Так давайте еще группку одну соберем… из бывших охотников.
— Для чего?
— Лес же кругом, товарищ комиссар, на многие версты тянется. В нем наверняка дичь всякая водится. Край тут непуганый! В красноармейский котел мяса добавится. Утром сегодня встал на зорьке, и что ты думаешь! На взгорке табунок длинноногих козочек, шустрые такие, мордочки острые. Хотел было пальнуть из винтовки, да приказ — нельзя. Заложил я пальцы в рот да как свистну! Они вздрогнули, повернули в мою сторону головы, а потом как дадут стрекача!.. Словно ветром их сдуло. А можно было бы и не упускать их, к чему и весь разговор.
— Надо подумать.
— Только для общей пользы, Степан Екимович! Всем незачем пальбой заниматься, приказ правильный. А для охотников, людей привычных к лесу, отдельное разрешение сделать надо.
— Ты, конечно, доброе дело предлагаешь. — Колотубин подыскивал подходящие слова, чтобы не охладить Матвеева. — Однако же, кроме лесной дичи, вокруг наверняка шляются охотники иного сорта. Отряд наш разыскивают. Обстановку сам понимаешь. Так что давай я с командиром посоветуюсь, он здешние края получше нас с тобой знает. — И добавил с легкой улыбкой: — Поехали, а то к котлу опоздаем и без каши останемся.
— Да, заговорились мы. — Матвеев стегнул плеткой лошадь. — А охотников я все же соберу, комиссар, лады?
— Собирай.
3
Рука заживала быстро, но Бернард продолжал старательно бинтовать ее, чтобы все видели: московский чекист пострадал от предателя. Сумрачный Чокан принес и молча дал ему яркий из местного шелка платок, и Бернард соорудил удобную повязку, обмотанная бинтом рука покоилась в ней, как в люльке. Кашевар-татарин из первой сотни, из котла которого питались руководители отряда, накладывал всегда Брисли в чашку жирные куски мяса и весело подмигивал узенькими подслеповатыми глазками, приговаривая:
— Ешь, начальник! Сытый еда — самый наилучший лекарь.
Перед выходом в степь к Бернарду подошел комиссар, участливо спросил, кивая на забинтованную руку:
— Как там, Звонарев, дырку затянуло?
— Полегче стало, ночами уже не беспокоит, — ответил Бернард, — пройдет скоро.
— Ты не ерепенься, побереги руку. На фронте видали мы, как сначала пораненный наплевательски относился к маленькой дырке на руке или ноге: подумаешь, мол, пулей там задело, осколком чиркнуло. В маленьких и неглубоких ранах как раз всегда опасности кроются, незаметно там вызревают, как огонек в куче опилок. Сначала тлеет да тлеет потихоньку, потом как шибанет пламенем. В ране тоже огонь бывает, только он антоновым называется, может, слыхивал? Синим цветом по коже идет… Сначала вроде струны, а там, глядишь, руку или ногу доктора у человека уже отнимают…
— Антонов огонь? — Бернард пожал плечами, мысленно напрягая память, стараясь понять, что кроется за таким незнакомым для него сочетанием слов, какая болезнь.
— Кровь, говорят, портится у человека. По-научному гангрена называется, — пояснил комиссар.
— Да, гангрена очень опасная штука! — утвердительно закивал Бернард.
— О чем тебе и говорю, побереги руку.
Бернард уверял, что у него ничего опасного нет, что рана затянулась и в скором времени заживет:
— У меня всегда быстро проходит!
— Ты не форси, Звонарев, дело серьезное, и дорога дальняя нам предстоит. Как ехать думаешь, на повозке или коня возьмешь?
Бернард изобразил на лице задумчивость, словно он только сейчас, после заботливых слов комиссара, подумал о себе. На самом же деле уже давно и твердо принял решение достать себе верблюда. Путь долгий. Да и на всякий случай, если уходить придется, на двугорбого можно положиться, не зря же их называют «кораблями пустыни». И вслух сказал:
— Верблюда мне. Если можно, конечно!..
Колотубин, ожидавший, что тот будет просить подводу, а раненый мог на нее рассчитывать, тем более что уже имел отдельную арбу, сразу же согласился:
— Верблюд так верблюд. Выбирай любого, хотя они все на один манер скроенные.
Так Бернард стал обладателем верблюда.
Верблюд оказался тихим и покладистым, беззлобным и добрым животным, которое безропотно выполняло его любое повеление. Высокое и довольно широкое седло, укрепленное на спине меж двух горбов, чем-то напоминало Бернарду два жестких с кожаным сиденьем стула, поставленных впритык одно к другому. Он вспомнил, как в детстве в далеком Плимуте не раз сдвигал стулья и, сев на них верхом, мысленно мчался по прериям и саваннам.
А здесь перед ним были пустынные степи Средней Азии. Однако езда в седле на верблюде оказалась намного труднее, чем он предполагал. Качало так, словно он выехал в море на маленькой шлюпке, когда сильный ветер гнал большие волны. К концу дня Брисли еле держался в седле. Он мысленно проклинал и Россию, и этот поход, и своих руководителей, отправивших его, как уверял военный атташе, «в легкую прогулку по Каспийскому морю».
Единственным утешением было то, что отряд держал путь на юг, вернее, на юго-восток. Бернард снова вынул миниатюрный компас, ногтем сдвинул замок. Крошечная стрелка попрыгала, как поплавок, и успокоилась. «Да, направление не изменилось, — мысленно отметил Бернард, сверяя движение растянувшейся широкой линии всадников и повозок со стрелкой компаса, и на его блеклых губах скользнула улыбка. — Это хорошо! Из Ашхабада наверняка уже вышли наши. Этот партийный азиат ведет отряд навстречу гибели!.. Через сколько же дней произойдет встреча? Через неделю? Через две?»
Раскачиваясь в седле в такт шагам верблюда, Бернард закрыл глаза и, представив перед собой карту, пытался хотя бы приблизительно определить расстояние между Ашхабадом и Мангышлаком. Отряд, конечно, идет не на Ашхабад, в том он был уверен. Но вот куда именно, Бернард пока не знал, только делал предположения. Спросить же у Малыхина считал невозможным и даже опасным. Он только-только начал устанавливать контакт, играя роль все знающего, облеченного доверием чекиста из Москвы. Путь на юго-восток — это путь на Ашхабад, а возьми чуть восточнее — на Хиву. О том, что в Ашхабаде пала власть красных, и командир, и комиссар, конечно, знают. Выходит, что отряд держит направление на Хиву. Хотят пройти по пескам и через Хиву по караванным тропам добраться до ташкентского оазиса. А если не так? Если задумали просто углубиться подальше в степь, чтобы обойти передовые разъезды Дутова и Толстова… Так тоже может быть. Все может быть!
Бернард открыл глаза и не спеша оглядел колонну. «Пока нам по пути, — подумал он, — идем вместе. А чуть партийный азиат вздумает изменить направление, куда-то свернуть, будем тогда травить колодцы. Задержим вас, канальи, до подхода посланцев генерала Маллесона!»
Небольшой пакет с сильным ядом, который по его заданию барон фон Краузе раздобыл в аптеке форта, Бернард держал на самом дне своей вещевой сумки.
4
Матвеев проснулся рано. Солнце еще не взошло, и стояла светлая предрассветная пора, когда все живое — птицы, таракашки и зверьки — после ночи готовилось встречать начало дня. Где-то в стороне прокричала тихим голосом пичуга, за деревьями глуховато проржала лошадь, и снова воцарилась тишина. Потом застучал топор: кашевары уже поднялись и разбивали сухие толстые ветки саксаула, которые еще с вечера собрали в лощине.
Матвеев сел, стряхнул с рукава и фуражки песчинки. «Песок вроде бы и сыпучий, а спать на нем жестко, как на незастланных полатях, — подумал он. — Хладеет быстро. С вечера теплый, даже горяч был, а к утру совсем остыл. Земля иное дело, трава росная к утру, а земля не хладеет, на ней спать приятнее».
Рядом лежали бойцы. Спали прямо на песке, положив под себя кто шинель, кто попону. Возле ствола саксаула, под которым спал Матвеев, притаилась маленькая ящерица с белой грудкой. Подняла остренькую мордочку и черными бусинками глаз уставилась на красноармейца, полная удивления и любопытства.
— Ну, чего глаза таращишь, тварь, не видела людей? — Матвеев протянул ладонь, чтобы потрогать, погладить ее. — Будем знакомы!
От человеческого голоса ящерица вдруг мелко задрожала, и грудка из белой стала становиться синей.
— Ишь пугливая какая! — Матвеев говорил ласково. — Не бойсь, не тронем.
Но та дрожала всем телом и вдруг стала уходить в песок, словно погружаться в воду. Не успел Матвеев понять, в чем дело, как ее и след простыл, словно утонула.
— Вот диковина! — удивился красноармеец.
Он встал, подошел к тому месту, где еще недавно сидела ящерица. Ковырнул палкой. Под песком ее не было.
— Чудной край!
Матвеев осмотрелся. Сквозь саксауловые заросли просматривалось далеко. Возле костра хлопотал кашевар. Вот к нему подошел Чокан, взял в руки кусок саксаула и трахнул по стволу дерева. Толстая ветка, над которой мучился кашевар, пытаясь поперек разрубить топором, разлетелась на куски. Потом Чокан взял другую корягу и снова трахнул. Она тоже разлетелась, как трухлятина.
Матвеев протянул руку и ладонью погладил искривленный ствол саксаула, который был похож на бурую толстую змею, застывшую в причудливом танце. Постучал костяшками пальцев. Твердое, плотное дерево. «Топором не возьмешь, а стукнешь о ствол, разлетается, — подумал он. — Плотное, да хрупкое. Чудно! У нас дуб так это дуб — царь-дерево, настоящий кремень, с какой стороны ни подступи. Как ни бросай, не разлетится».
Матвеев направился к колодцу, где лежала рядом громадная выдолбленная колода, наполненная водой. Около нее, раздевшись до пояса, стоял взводный Круглов. Он черпал ладонью воду и умывался, плеская себе на грудь и спину. Матвеев стащил через голову гимнастерку и шагнул к колоде.
— С добрым утречком!
— Здравствуй! — Круглов плеснул себе на спину воду. — Фу, прямо ледяная… За ночь нахладилась! Приятно!
— Смыть пылюку никогда не мешает.
— Ты что так рано встал?
— Прогуляться немного хочу, ноги поразмять. Сидишь в седле весь день, ходить хочется. — Матвеев повесил гимнастерку на сук саксаула. — Места тут диковинные!
Но умыться Матвееву не пришлось. К долбленой колоде подбежал Токтогул, широколицый туркмен, с узкими, навыкате глазами и маленьким приплюснутым носом, похожий на китайца, тощий и высокий. Тихий и незаметный, он всегда услужливо улыбался, готовый поделиться и куском лепешки, и кружкой чаю, а сегодня словно его подменили. Токтогул зло сверкнул глазами и сжал маленькие, но крепкие, как саксаул, коричневые кулаки.
— Так не нада!.. Вода!.. Понимай твоя, тут вода!
— Ты не дури, — вступился Круглов. — Умываться солдату положено, а красноармейцу тем паче. Он чистым должен быть!
— Каракум вода мало, понимай надо! — не унимался Токтогул. — Вода пить надо, вода чай надо. Конь давай, верблюд давай, баран давай…
— Вот человек, воды жалко! — сказал Матвеев, покачав головой.
— Совсем не жалко! Пей много. А так бросай не надо… Вода, понимай твоя, олтун будет…. По-русски, выходит, золото. Золото, понимай?
— Хороший ты человек, Токтогул, но скажу тебе одно: вода это вода, жидкость пустая, а до золота ей далеко.
— Ничего твоя не понимай! — В голосе Токтогула звучало осуждение. — Олтун много — золота много, а вода нет — помирай будет… Каракум без вода помирай! Человек помирай, верблюд помирай!
— Ладно, не разводи речи, слушать скучно.
Матвеев наклонился над долбленкой, зачерпнул ладонями, отпил чуть, а потом протер лицо, шею.
— Каракумы или Маракулы, как их ни называй, нам все едино. Суворовские солдаты через Альпы прошли, а мы степи одолеем запросто! Но коль по вашему закону воды жалко на умывание, то, шут с тобой, не буду ее трогать. Перетерпится!
Матвеев натянул на себя гимнастерку, застегнул все пуговицы… Солнце вставало над дальними краями лощины, его веселые теплые лучи побежали по земле. В редкой листве деревьев подали голоса птицы, послышалось и знакомое чириканье, вроде воробьиного. «Неужто воробей и сюды забрался? — удивился Матвеев. — Вот пустая птаха, всюду расселилась!»
Но сколько он ни искал глазами среди веток саксаульника, нигде не обнаружил знакомого воробья. А чириканье слышалось. Голос шел снизу. Матвеев стал смотреть на песок и вдруг увидел несколько юрких ящериц. Они шныряли стайкой и, как воробьи, чирикали. Матвеев не поверил на своим глазам, ни ушам. Не может быть такого, чтобы тварь ползучая по-птичьему разговаривала! Но прислушался и убедился: чирикают ящерицы. Он вспугнул их, и те, извиваясь, стремглав кинулись в разные стороны, и чириканье прекратилось.
— Черт-те что! — Матвеев покачал головой.
Он пошел дальше по саксаульнику. Из невысоких колючих кустов с шумом, хлопая крыльями, вылетел филин. Птица испуганно вертела своей головой, похожей на кошачью, и ее большие страшные желтые глаза, казалось, тоже вращались.
— Тьфу, сатана! — выругался Матвеев. — Дрыхал, нечисть, после ночного разбоя и всполошился.
Матвеев шугнул птицу. Он не любил ни филинов, ни сов. Что-то неприятное было в их облике.
Он шел по саксаульнику и думал о том, что если командир разрешит, то охота в этих краях будет неплохая. Матвеев вспомнил, как видел длинноногих косуль с белыми манишками на груди, которых Токтогул назвал «сайгаками». Они мчались, как ветер, прижав рога к спине и вытянувшись в стрелу.
Матвеев остановился.
— Ба, тут был настоящий разбой!
Под молодым саксаулом валялись перья. Серые и с черно-белыми полосками. И крупные косточки. Перья, скорее всего, принадлежали сойке. А кто же ее слопал?
Матвеев стал внимательно рассматривать все вокруг. Вот чуть заметные следы, словно кто-то подметал песок легким венчиком. Матвеев улыбнулся: конечно же, таким венчиком может быть лишь хвост лисицы.
Охотник всегда охотник, куда бы его ни забросила судьба. У Матвеева стало легко на сердце, и в голову не приходило никаких тревожных мыслей. Пустыня не такая уж страшная, как про нее говорят. Смотри, сколько птиц и ящериц, да и разного зверья, видать, много. Вот и лисьи следы. И сайгаки. Одним словом, жить можно!
А солнце уже совсем поднялось раскаленным шаром и повисло в прозрачно-голубом, светлом небе. Матвеев уже приметил, что тут по утрам небо приятно чистое. И с этой небольшой высоты солнце слало на землю с каждой минутой все больше и больше лучей, согревая остывшие пески и деревья и окрашивая все в особенный цвет. Каждая ветка и каждый листик саксаула как бы тянулись к солнцу. Редкие пучки полыни, шарообразной верблюжьей колючки, как бы увеличивались в его свете, расправляли плечи и казались выше и зеленее. «Природа тут живет утром», — отметил Матвеев.
А за спиною уже стоял шум, привычный шум походного лагеря. Раздавались голоса людей, ржали кони, в воздухе пахло дымом костра и наваристой мясной похлебкой.