— Что случилось? — невольно переходя на шепот, спросил Ульман.
— Сам не знаю. Иду от моря, сворачиваю за угол, а он мне прямо на грудь. Течет с него, холодный. Обхватил за шею: «Спаси, спрячь. Охрана гонится…» Я глазам не поверил: Джим Хован, мой дружок! Его же выслали с острова еще год назад. «Откуда ты взялся?» — говорю. А он меня не узнает, твердит: «Спрячь скорее, спрячь. Убьют». Потом вырываться стал. Кричит: «Пустите! Не имеете права! Я не могу больше!» Дотащил я его сюда, а он и совсем…
Ульман еще раз склонился над раненым. Что с ним произошло? Откуда у него огнестрельная рана? Какой охраны он боится?
Но все это потом. Сейчас ясно одно: кто бы ни был этот человек, он нуждается в помощи.
— Вот что, О’Нейл. На площади мой вертолет. Доставим твоего друга ко мне. У меня его искать не будут.
О’Нейл благодарно кивнул.
Они подхватили раненого и понесли, стараясь держаться в тени деревьев.
Внезапно Джим дернулся и отчетливо произнес:
— Ребята!.. Не выдавайте меня… Я бежал с Севера… Там… ад…
— Джим, — взволнованно заговорил Мартин. — Джим, я О’Нейл.
Но тот уже снова потерял сознание.
— Оставьте, О’Нейл. Потом все узнаем. Надо спешить.
Вот и конец просеке. Уже виднелась площадь. Теперь недалеко, метров сто.
— Мой вертолет с краю. Не заметят, — задыхаясь, сказал Ульман.
Яркий сноп света стегнул по глазам. С площади выскочила автомашина с красным крестом. Ульман и О’Нейл не успели опомниться, как рослые фигуры в белых халатах бесцеремонно оттолкнули их, схватили раненого и потащили в машину.
— Что это значит? — рванулся Ульман.
В живот ему уткнулось дуло пистолета.
— Стоять! — приказал человек в халате. — С вами разговор особый.
— Я шеф «летающих тарелочек» Курт Ульман. Как вы смеете!
Имя Ульмана, видимо, произвело впечатление. Человек в халате убрал пистолет, с сомнением спросил:
— Что же вы, господин Ульман, связались с преступником?
— С преступником?
— В общем, да… Где вы его встретили?
Ульман хотел ответить, но его опередил О’Нейл:
— На аллее. Мы шли с господином Ульманом, смотрим, лежит человек. Решили доставить в больницу. Что тут плохого?
— О, конечно, ничего. — Человек в халате заулыбался. — Мы приняли вас за его сообщников. Прошу извинить.
— Да, но кто же все-таки он? — спросил Ульман.
— Опасный сумасшедший, мания убийства. Он вам ничего не говорил?
И снова первым ответил О’Нейл:
— Ничего! Ни единого слова. Он был без сознания.
— Еще раз прошу нас извинить. Всего хорошего!
Машина рванулась.
Несколько минут они молча смотрели вслед. Потом О’Нейл сказал задумчиво:
— М-да… Кто же они такие? Санитары или хранители? Если санитары, почему с оружием? Если хранители, почему в халатах? Кстати, господин Ульман, разве могут быть сообщники у сумасшедших? М-да…
Утром Ульман позвонил в больницу.
— Алло! Вас слушают! — раздалось в трубке.
— Говорит член Высшего совета Ульман. Вчера ночью к вам доставили умалишенного. Можно узнать, что с ним?
— Одну минуту, я справлюсь, — ответили в трубку.
И ровно через минуту:
— Господин Ульман, к сожалению, интересующий вас больной умер, не приходя в сознание.
— Отчего? — быстро спросил Ульман.
— Кровоизлияние в мозг.
Глава VТРИ РАЗГОВОРА
Ты спишь, Сет? Не спи, не спи… Я весь день сегодня об этом думаю. А заговорить боюсь. Потом решил: лягу вечером с тобой рядышком и расскажу.
— Тихо, Никос… Весь барак разбудить хочешь, да? Или чтобы надзиратель услышал?.. Будет нам тогда. Ну, говори…
— Я, Сет, о Джиме Ховане размышлял… Если он и вправду удрал, то ведь не будет молчать, как ты считаешь, Сет? Он хороший малый, этот Джим, за товарищей всей душой болеет. Вот возьмет и расскажет всем про нас. И вообще обо всем. Может, и выручат, а?
— Чудак ты, парень… Все еще надеешься. А я, Никос, давно уже перестал. Уж если нам с тобой не повезло, дружок, так и не повезло. Мне-то, впрочем, никогда в жизни не фартило. Привык, что все не так, как хочется. Терплю.
— А я вот не могу терпеть. Ну, вот просто никак не могу. День и ночь тебя на мушке держат, торопят, бьют… Да еще сырость проклятая. У меня, Сет, с детства легкие неважные, уж так мамаша меня берегла. Мне нельзя под землей долго быть. Да еще выматываюсь…
— А ты пожалуйся, мальчик, пожалуйся… Они тебе посочувствуют. И полечат. У нас тут докторов много…
— Не шути, не надо так шутить… Ты сильный, Сет, даже смеешься. А я как приехал сюда, как увидел в первый раз все это, так и скис. Убежать бы отсюда, как Джим…
— Эх, Никос, Никос… Сколько тебе, двадцатый? А рассуждаешь, как дитя малое. Отсюда не удерешь. Думаешь, Джима не сцапают? Дальше острова не убежит. Гиблое наше дело, дружок, наипаскуднейшее. Только подохнуть и осталось. Ну, да с этим всегда успеется. Как ни паршиво здесь, а жить охота.
— А за что они нас так? Чем я…
— Тсс! Потише ты, дуралей…
— …Чем я провинился? Или ты, Сет? Это преступников на каторгу ссылают, а мы-то по договору… Наобещали, подлецы… Надули…
— Тихо, говорю! Не можешь шепотом, да? Тогда заткнись!
— Вчера нас погнали в девятый сектор ящики распаковывать. Те, большущие… Взял я ломик и думаю: трахнуть бы по всей этой мерзости или еще лучше — взорвать все к черту… Да только не смельчак я. Не могу… От одной мысли страшно становится, и оглядываюсь — не подслушал бы ее кто, не заподозрил…
— Забили они тебя, парень… Скоро и совсем человека из тебя вытравят. Будешь скотом замордованным, и вспомнить не посмеешь, что…
— Молчать! Разговорчики! Кто там шепчется?! Стефанос? Сет Броуз? Молчать!
— Не скалься, не скалься, она не такая… Девушка она особенная. Говорит, что любит, так значит и есть. И я… В общем, тоже. Отработаю здесь положенное, подсоберу деньжат — и махну с ней к себе. Женюсь, честное слово, женюсь. У меня душа разрывается, когда из Уголка уезжаю. Для кого он — Радостей, а для меня — Горя. Очень уж ее жалко…
— Это бывает… У меня тоже, сынок, сердце жа-алостливое… В особенности, как выпью. О чем это я? А, про это самое, про любовь… Так вот, годиков двадцать назад была у меня одна…
— Ладно тебе, опять понес… Было да сплыло, чего толковать. С тобой о чем ни заговори, все на себя переводишь. Ты вот скажи лучше, как мне быть, чтоб до конца контракта не разлюбила? Нам здесь торчать еще ой-ой-ой сколько, а видимся мы с ней всего раз в неделю. Боюсь я.
— Правильно боишься… Женщины, они — ух! Я, голубок, на своей шкуре это испытал… Погоди, погоди, не кривись!.. Не стану свои истории рассказывать, нужен ты мне… Чтоб не забыла, говоришь? Очень сложный вопрос. Помочь я тебе, конечно, помогу, но только без прочистки мозгов не обойтись… Подмигни-ка бармену, сынок… Вот так-то лучше.
— Ну, и хлещешь же ты, Вилли… Будто воду. Ну, давай, давай выкладывай, старина. Раскошелься опытом…
— Вот тебе первый совет: попробуй, сынок, подзаработать выходных деньков на матриях. А? Что, хорош совет? Глядишь, матриота отхватишь, пусть даже второго класса, неважно. Уж если ты дважды в неделю в Уголок Радостей заявляться начнешь, не позабудет небось. Да и смекнет, что нет выгоды тебя терять: жалованьице-то у матриотов — будь здоров. А они, женщины, насчет такого смекалисты…
— Ишь, старина, куда тебя занесло! На своих ребят язык не повернется доносить. Совесть не позволит. Иди ты подальше с такими советами.
— Да ты не лезь, не лезь в бутылку-то… Ты старших слушай и на ус мотай. Будто я тебя на худое толкаю, чудак ты. Зачем же на друзей доносить? Ты на поганцев клепай да на чужих, кого не жалко. На Римсона, наставника нашего, положим. Ведь сволочь он, правду я говорю, сынок? Орет, кричит, мордует народ почем зря. А ты на него — хлоп! И задымился наш родненький людям на радость…
— А что я скажу? Спросят меня о Римсоне, когда, мол, и как…
— Пс-с-ст! Никто не спросит, голубок, некому спрашивать-то. Стоит белый магнитофончик — Копилка эта самая. Нажми кнопку и вали, что в башку придет… Насчет политики, дескать, плохо отзывался Римсон и так далее. А боишься начальника задеть, так русского морячка им преподнеси, ему все одно ничего не будет. Скажи, что видел его возле порта, шпионил-де. Мы же с тобой его там видели, так ведь? Симмонс говорит, что морячок вокруг Площадки чего-то блукал, принюхивался… Присочини капельку — вот и матрия, лишнее свиданьице.
— Врать я не буду, Вилли. Не люблю и не хочу. И вообще катись ты, Вилли, со своей Копилкой. Мне электрики говорили: матрос — отличный парень. Компанейский и простой. На свое начальство русское — на этого самого профессора — нуль внимания, знать его не хочет. А с рабочими нашими — как свой, душа нараспашку.
— Хитрый он, сынок, хитрый. Ну, какое он ему начальство теперь? Пленник несчастный, а не начальство. Того и гляди, опять за проволоку упрячут. Вот он и подальше от него: я, вроде, и никакой не коммунист, я с вами жить хочу, на острове… Чует, где сила, вот и льнет. И денег ему подкинули. А насчет того, что врать стесняешься, так это ты напрасно. Все врут, кому выгодно. И покрупнее врут, сынок, покрупнее. Думаешь, насчет республики нашей не вранье? Сам посуди, кто и когда деньги просто так разбрасывал? На кой ляд им для нас всякие трали-вали устраивать — телевизоры, и Уголок Радостей, и прочее? А вот для чего: чтоб посапывали мы в тряпочку и всем довольны были. И в их дела не лезли. Мы и не лезем, ни к чему ведь это нам, а? Да если б мне сейчас и сказал кто: вот, мол, тайные ихние секреты, гляди, — я и глаза бы закрыл. Не хочу! — ответил бы. Мне без того неплохо…
— Знаешь что, Вилли? Давай-ка еще выпьем. Послушаешь тебя — зубы болеть начинают…
— Такова обстановка в целом. Есть несущественные детали…
— Не надо. Не понял главного: зачем вы это сделали?
— Намерения корабля были неясны. Находился в угрожающей близости: около трех миль. Продолжал движение в направлении порта. Я опасался наличия на борту сильной наблюдательной аппаратуры.