— спать до двадцати трех часов. Предстоящая ночь потребует немало сил и энергии… Да, надо бы уснуть. Только сон не идет.
Что их ожидает? Сотня безоружных людей против автоматчиков. Правда, должны подойти русские. Но получится ли все так, как задумано? Словом, надо быть готовым действовать самостоятельно. Терять людям нечего. Каждый сознает, что так или иначе, все равно погибать. И потому они готовы на все.
В мастерских и раньше не все верили в республику Фрой. Удивлялись, строили догадки, посмеивались: каких дураков не бывает на свете. И многим странностям республиканских порядков попросту не придавали значения. Теперь стало понятно, почему почти не платили наличными, соблазняя неслыханными процентами в банке; почему подбирали людей без родственных связей; почему так тщательно охранялись порт и радиостанция; почему конфисковали радиоприемники. Люди удивленно качали головами: как же можно было не догадаться, что «республика счастья» — дешевая липа. Ведь все на острове — от спартанских жилищ до примитивных политических скороговорок, от консервированных обедов до нежелания властей создавать хоть какую-то экономику — все кричало, что республика Фрой — времянка. Словом, прозевали. Надо расхлебывать кашу.
Бенд доложил комитету, что четыре хранителя, только что заступившие на пост у проходной и ангаров, обезоружены и заперты в душевой. Таким образом комитет заполучил в руки настоящее богатство: автоматы!
На всякий случай все двадцать два вертолета были выведены из ангаров. Комитет принял решение: при первой реальной опасности садиться в вертолеты и, не дожидаясь русских, лететь на Север.
Глава IIУ БРЭГГА
Он сидел неестественно прямо, глядя пустыми глазами перед собой, а восковые морщинистые руки безжизненно свисали по обе стороны кресла. Он молчал уже долго, и беспокойство начало овладевать Ингой. Она понимала, что надо бы прийти на помощь этому седому, сразу обессилевшему человеку, но что-то удерживало ее. У нее не хватало решимости встать, налить стакан воды, поискать лекарство. Все равно Брэггу лучше бы не стало. Слишком тяжелым был шок, вызванный известием, которое она принесла.
А ведь вначале он казался ей энергичным и еще сильным человеком с крепкими нервами. Слушая рассказ Инги, он вначале даже острил, потом горячо негодовал, шагал по комнате, проклиная себя, Вальтера, Гейнца, и никак не мог до конца поверить — все переспрашивал, недоверчиво фыркал. Потом вдруг сломался, шаркая, подошел к креслу, медленно сел. И теперь вот молчит, будто охваченный каталепсией.
Ну, хоть бы кто-нибудь пришел, хлопнул дверью, окликнул профессора…
— Не беспокойтесь, милая, — раздался вдруг скрипучий, бесстрастный голос Брэгга. — Просто я думал. Я слишком мало размышлял в последнее время… Теперь я понял, что иметь собственную модель мира — это еще не все. В один прекрасный вечер она столкнется с жизнью и от нее останутся черепки…
— Профессор, вам лучше лечь. Примите снотворное, — начала было Инга, но, поймав иронический взгляд, не стала продолжать.
Брэгг без видимых усилий встал, ласково, совсем пo-отцовски, кивнул девушке. Неторопливо подошел к стене, открыл шкаф, вынул оттуда ворсистый плед.
— Сейчас вы заберетесь с ногами в кресло, — произнес он негромко, — и постараетесь уснуть. Уже поздно, очень поздно. Вот это накиньте на себя — я открою окно…
Инга сделала протестующий жест.
— Что вы, профессор, я не смогу… Ведь наши этой ночью…
— Послушайтесь меня, милая, я все же постарше… — строго перебил ее Брэгг. — Оттого, что вы промучаетесь ночь, им легче не станет. Во сне время летит быстрее. Если понадобится, я разбужу вас.
Инге пришлось подчиниться. Твердо решив про себя всю ночь не смыкать глаз, она съежилась под мягким пледом и крепко уснула.
Глава III«ПОРА, БРАТ, ПОРА!»
Приблизительно в два часа ночи стоявший на вахте матрос Алексей Лихорад услыхал под окном барака топот ног и голоса. Он придвинул к стене табурет, взобрался на него и взглянул сквозь решетку наружу. В нескольких шагах от залитого голубоватым неоновым светом барака стояли два солдата. Один из них, совсем юнец, тяжело дышал и пытался высвободиться из лап долговязого часового, который забросив автомат за спину, крепко держал его за локоть.
— А почему думаешь, что начальство? — наслаждаясь своим превосходством в силе, лениво цедил часовой. — А может, это шпион, а?
— Пусти же ты, — уныло скулил солдатик. — Пусти же… Откуда я знаю — начальство или шпион? Мне велено позвать коменданта… По инструкции только он разрешает вход за проволоку… Пусти же!
— По инстру-у-укции, — передразнил его верзила. — Беги, молокосос… Даже рассказать толком не можешь, балда!
Молоденький солдат потрусил в сторону домика, прислонившегося к глухой стене казармы. Там была резиденция Вилли Шульманиса — старшего ревнителя, коменданта лагеря русских пленных. А часовой, зевнув, вразвалку побрел к дверям барака, где коротали ночь еще два солдата охраны.
Прошло не больше пяти минут, и Алексей опять услышал звуки торопливых шагов. Заглянув за окно, вахтенный увидел грузную фигуру коменданта, а рядом с ним связного и сержанта. Они миновали освещенную площадку перед бараком и растворились в темноте.
«Что-то произошло, — подумал Лихорад. — Начальство редко шляется по ночам, если дело не горит. Надо сообщить ребятам».
Он спрыгнул на пол, пошарил в карманах, достал небольшой болт. С привычной ловкостью лавируя меж Койками, подошел вплотную к стене, которая разделяла кубрики номер пять и четыре.
Раздалась частая морзянка. «Внимание! Внимание!» — предупреждал Алексей соседа-вахтенного. Получив ответ, он пересек комнату и точно так же связался с вахтенным кубрика номер три. Он знал, что его сигнал как эстафета будет передан во все семь кубриков барака.
Теперь вахтенные экипажа «Иртыша», каждый в своей комнате и, конечно, Щербатов, внимательно вслушивались в тишину. Прерывать сон остальных пока не было оснований. Однако вахтенные были готовы к этому: в последние дни все жили в ожидании сигнала к выступлению.
Пошли четвертые сутки с тех пор, как на тайном совещании в третьем кубрике был принят план капитана Щербатова. За это время в лагере многое изменилось. Все шло вразрез задуманному: как-то сразу исчезли из поля зрения охранники, с которыми удалось было наладить подобие дружеских отношений. Их заменили другие, неразговорчивые, угрюмые. Если раньше пленные могли свободно разгуливать по территории лагеря, то теперь их подпускали к колючей проволоке не ближе чем на двадцать шагов — за этим следили с особой тщательностью. Ни один из матросов не получил ответа на просьбу разрешить принять фроянское гражданство и покинуть лагерь. А письменные заявления Владимира Чубарова, Юрия Михайлова, Владимира Хачатурова и еще нескольких членов экипажа, требовавших личной встречи с президентом, были на их глазах разорваны комендантом Шульманисом. Категорическое запрещение собраний теперь подкреплялось регулярными обходами кубриков. Их делали дежурные охранники через каждые два часа.
Да, обстановка здорово-таки изменилась, а от Андреева вестей по-прежнему не было.
Голоса! Алексей обратился в слух. Идут: теперь их уже пятеро. Ага, комендант… сержант… И еще трое новых: маленький офицер и два желто-черных: здоровенный негр и худой как щепка парень. Идут к бараку…
Лихорад отстранился от решетки — не заметили бы… Слава богу, говорят на инглиш, этот язык он маленько знает…
— И все же я позвоню господину Гейнцу!..
Это говорит комендант. Кажется, злится.
— Приказ президента — закон и для вашего Гейнца, — услышал Алексей незнакомый глуховатый голос, в котором звучали властные интонации. Наверняка это говорил новоприбывший офицер. — Если Карповский письменно приказал перевести пленных в зону «В», вы, Шульманис, обязаны немедленно подчиниться. Без разговоров!..
«Любопытно, — промелькнуло в голове Лихорада, — куда это нас хотят?..»
— Не болтайте глупостей, О’Нейл, — окрысился комендант. — Через голову Гейнца я ничего не позволю. Ваша бумажка меня не заставит… И не кричите так, не посвящайте пленных в наши дела!
— Ничего страшного, — ничуть не тише, чем раньше, возразил тот, кого комендант назвал О’Нейлом. — Через пять минут сами выгоните их из барака и передадите мне. Пора, брат, пора!
— Что это значит? — громко прошипел, видимо, взбешенный Шульманис. — Что за намек!
— Пора, брат, пора! — старательно выговаривая слова, по-русски повторил О’Нейл и, снова перейдя на английский, добавил:
— Идемте в вашу халупу. Будем вместе звонить Гейнцу. Сержант! Следуйте за нами. Возможно, вам придется принять дела у господина Шульманиса…
Послышались звуки удаляющихся шагов. Прислонив лицо к решетке, Лихорад увидел, что Шульманис, сержант и маленький офицер быстро идут к комендатуре.
Морзянка из третьего кубрика! Алексей напряг слух.
«Внимание! Услышан пароль! Всем кубрикам готовиться к выступлению… Внимание! Услышан пароль! Всем кубрикам…»
Лихорад метнулся к стене, дважды передал команду в пятый кубрик и принялся энергично расталкивать спящих. Сердце яростно заколотилось: наконец-то, наконец-то!..
Через минуту все были на ногах. Никто даже не шептался: кубрики замерли.
Лихорад опять занял свой пост у окна. Как он ни напрягал слух, различить, о чем говорят за углом, у входа в барак, было невозможно. Неожиданно из-за стены показалась могучая фигура негра, вооруженного автоматом. Алексей отпрянул от окна. Подождал. Потом выглянул снова.
Подбоченясь и широко расставив ноги, негр стоял в десяти шагах от барака и с нахальной улыбкой глядел на солдат, охранявших вход. С полминуты он молчал — только скалил крупнозубый рот и чуть раскачивался всем телом. Затем неожиданно рявкнул:
— Хватит волынить!.. Пора, брат, пора!.. Эй, русские, выходи строиться, живо!..
— Заткнись, черномазый, — испуганно ответил ему голос часового. — Не имеешь права, скотина!..