Потом, когда голос менялся, Пётр пел партию альта в трио «Да исправится молитва моя». В выпускном классе недолго был регентом. Но это у него не очень получалось.
Трагедия
В 1852 году семья Чайковских окончательно вернулась в Петербург. Петру было двенадцать лет. Мальчик снова оказался среди родных – и был вполне доволен.
А 13 июня 1854 года случилась трагедия: от холеры умерла его мать Александра Андреевна. Много позже Пётр смог написать о смерти матери любимой гувернантке: «Наконец я должен вам рассказать про ужасное несчастье, которое случилось два с половиной года тому назад….матушка заболела холерой. Хотя опасность была велика, но, благодаря удвоенным усилиям докторов, больная почти поправилась, но ненадолго, потому что после трёх или четырёх дней выздоровления она скончалась, не имев времени проститься с окружающими. Хотя она не имела сил произнести слова, но, однако, поняли, что ей хочется причаститься, и священник со Св. Дарами пришёл как раз вовремя, потому что, причастившись, она отдала душу Богу».
В день похорон жены заболел холерой Илья Петрович. Несколько дней он был между жизнью и смертью, но выздоровел. Бог оставил детям отца.
Буду композитором
В Училище правоведения Пётр познакомился и подружился с Алексеем Апухтиным. Этого юного поэта уже признали Фет и Тургенев. Пётр Чайковский тоже ценил его, но иногда ронял в разговорах:
– А я буду композитором.
Никто не воспринимал его слов всерьёз. Да и профессиональные занятия музыкой в ту пору считались легковесными. Правда, товарищи любили «музыкальные фокусы» Петра – его игру и импровизации.
Илья Петрович очень чутко относился к любимому сыну, чувствовал его особую одарённость. И в 1855 году пригласил к Петру лучшего преподавателя музыки, который учил царских детей.
Раз в неделю, по воскресеньям, Рудольф Васильевич Кюндингер занимался с Петром и отмечал выдающиеся способности юноши. Более того, Пётр давал очень дельные советы учителю, когда тот показывал ему свои сочинения.
Однажды Илья Петрович спросил учителя, стоит ли его сыну посвятить себя музыке. Кюндингер ответил отрицательно. Много позже он оправдывался:
– Конечно, в этом ответе важную роль играло отчаянное в то время положение музыкантов-специалистов в России. Но всё же помню – и веры в исключительный талант Чайковского у меня тогда не было.
Чтобы разглядеть «исключительный талант», надо самому его иметь.
Через три года уроки музыки прекратились: Илья Петрович потерял все свои средства. Был он генерал-майором в отставке, горным инженером. И в шестьдесят семь лет ему пришлось срочно искать места. Назначили его директором Технологического института. Дети почти не заметили, что у отца были финансовые проблемы.
II
13 мая 1859 года Пётр Чайковский окончил Училище правоведения по первому разряду. Среди лучших он был тринадцатым. Получил чин титулярного советника и поступил на службу в министерство юстиции.
Группа выпускников отправилась в Сергиеву Пустынь – подворье Свято-Троицкого Сергиева монастыря. Шли пешком. И так глубоко повлияло на Чайковского их паломничество, что отношение к этому монастырю у него всегда оставалось особенным.
Молодой повеса
Чиновник из Петра Ильича получился средний. Конечно, он старался, но был очень рассеянным. Допустим, ему поручали передать в другой отдел бумагу, подписанную высоким начальством. По дороге Пётр Ильич встречал знакомого – и пока говорил с ним, отщипывал клочки и жевал. Поэтому приходилось документ переписывать, опять заверять у начальства. И как оно могло относиться к Чайковскому?
Зато после службы Пётр Ильич наслаждался жизнью. Всё привлекало и увлекало его: общество, танцы, холостые вечеринки, ужины в кабачках, прогулки на природе… Он часто бывал в театре. Прежде всего – французском. Пересмотрел весь репертуар итальянской оперы. Много раз слушал «Жизнь за царя» Глинки.
А симфонической музыки – не знал. Она звучала редко – в основном, Великим постом. Конечно, исключая первую, четвёртую и седьмую недели, когда все развлечения запрещались.
Пётр Ильич с удовольствием аккомпанировал танцорам – в гостях и дома. Участвовал в любительских спектаклях. Роли предпочитал комические – и смешил публику до упаду. Как-то он играл молодого человека в водевиле – и так разошёлся, что партнёр сказал ему тихо:
– Да будет вам кривляться!
Это отрезвило Чайковского. Словно на него вылили ушат холодной воды. Вероятно, он уже устал от неинтересной службы и пустого досуга.
Первая ласточка
В ноябре 1860 года сестра Петра Ильича Александра вышла замуж – и супруг увёз её в имение под Киевом. Через несколько месяцев Пётр Ильич узнал, что сестра тоскует по родным. Он написал Александре: «…ободрись, старайся только быть здоровою и, главное, не заглядывай в прошедшее: приучи себя к этому и ты увидишь, что перестанешь грустить».
«Масленицу провёл очень бурно и глупо, – признавался Чайковский. – Простился со всеми театрами, маскарадами и теперь успокоился, а всё-таки дома не сидится». «Откладываю письмо до возвращения домой».
О серьёзных занятиях музыкой Пётр Ильич как будто забыл. Но его внимательный и мудрый отец видел в сыне необычайную одарённость. В 12 часов ночи Чайковский продолжал письмо сестре: «За ужином говорили про мой музыкальный талант. Папаша уверяет, что мне ещё не поздно сделаться артистом. Хорошо бы, если так!
Но дело в том, что если во мне есть талант, то, наверное, его развивать уже невозможно. Из меня сделали чиновника и то плохого: я стараюсь по возможности исправиться, заняться службою посерьёзнее – и вдруг в то же время изучать генерал-бас!»
Заграница
Летом 1861 года Пётр Ильич поехал за границу – переводчиком у одного высокого чиновника. 9 июня сообщал отцу: «До самого Берлина путь наш мы совершали благополучно, – не особенно весело и не особенно скучно».
И продолжал: «Переезд через границу – минута поэтичная и торжественная, – все перекрестились, и последний русский часовой громко воскликнул нам: «С Богом!», махнув знаменательно рукой».
«Одевшись и умывшись, мы отправились шляться по городу и наблюдали немецкие нравы. Город похож на Петербург, но в изгаженном виде. Воздух ещё тяжелее и вонючее, а воды мы и не видали. Шпре – какая-то пародия на речку…»
Между прочим
Пётр Ильич вернулся в Россию – и 23 октября написал обстоятельный отчёт сестре: «…я издержал денег больше, чем следовало… ничего полезного я из этого путешествия не вынес, – и ты согласишься, что я дурак. Впрочем, не брани меня; я поступил, как ребёнок, и только. Ты знаешь, что лучшею мечтою моей жизни было путешествие за границу, случай представился… я закрыл глаза и решился. Не заключи из этого, что за границей гадко или что путешествие вещь скучная. Напротив, но для этого необходима полная свобода в действиях, достаточное количество денег и какая-нибудь разумная причина ехать». «Ты не поверишь, как я был глубоко счастлив, когда возвратился в Петербург».
Он говорит с сестрой доверительно – и бесшабашно: «Ты знаешь мою слабость? Когда у меня есть деньги в кармане, я их всех жертвую на удовольствия. Это подло, это глупо, – я знаю. У меня на удовольствие и не может быть денег: есть непомерные долги, требующие уплаты, есть нужды самой первой необходимости, но я (опять-таки по слабости) не смотрю ни на что и веселюсь. Таков мой характер. Чем я кончу? что обещает мне будущее? – об этом страшно и подумать. Я знаю, что рано или поздно (но скорее рано) я не в силах буду бороться с трудной стороной жизни и разобьюсь вдребезги, а до тех пор я наслаждаюсь жизнью, как могу, и всё жертвую на наслаждения».
Жизнь только начинается – и потому ему так легко говорить о будущем. И о настоящем: «Зато вот уже недели две, как со всех сторон неприятности: по службе идёт крайне плохо, рублишки уже давно испарились, в любви – несчастие; но всё это глупости, – придёт время, и опять будет весело. Иногда поплачу даже, а потом пройдусь пешком по Невскому, пешком же возвращусь домой – и уже рассеялся».
А дальше – как бы между прочим, шутя: «Я начал заниматься генерал-басом, и идёт чрезвычайно успешно; кто знает, может быть, ты года через три будешь слушать мои оперы и петь мои арии».
Консерватория
В России открылись первые музыкальные классы. Туда и поступил Пётр Чайковский. 4 декабря он признавался сестре: «Я писал тебе, кажется, что начал заниматься теорией музыки и очень успешно; согласись, что с моим изрядным талантом (надеюсь, ты это не примешь за хвастовство) было бы неблагоразумно не попробовать счастья на этом поприще. Я боюсь только за бесхарактерность; пожалуй, лень возьмёт своё, и я не выдержу; если же напротив, то обещаюсь тебе сделаться чем-нибудь».
Прошло четыре месяца. 12 апреля 1862 года Пётр Ильич просил прощения у Александры Ильиничны за редкие письма. И объяснял: «Я ничего не делаю вполовину и коли пишу, так много, и люблю, так от души».
К осени музыкальные классы преобразовали в консерваторию. 10 сентября Чайковский делился с сестрой новостью: «Я поступил в вновь открывающуюся консерваторию… и теперь решительно убедился, что рано или поздно, но я променяю службу на музыку. Не подумай, что я воображаю сделаться великим артистом, – я просто хочу делать то, к чему меня влечёт призвание; буду ли я знаменитый композитор, или бедный учитель, но совесть моя будет спокойна, и я не буду иметь тяжкого права роптать на судьбу и на людей. Службу, конечно, я окончательно не брошу до тех пор, пока не буду окончательно уверен в том, что я артист, а не чиновник».
Решительный разговор
Молодому Чайковскому всё труднее совмещать службу и учёбу. Он подумывал уйти из министерства. Об этом у него состоялся решительный разговор со старшим братом.
Они вместе ехали в санях на извозчике. Николай Ильич осуждал решение брата бросить службу. Сказал, что надежды на талант Глинки в нём нет, ему предстоит жалкая жизнь музыканта средней руки.
Пётр Ильич молчал. А когда они вышли из саней и должны были расстаться, взглянул на брата и произнёс:
– С Глинкой мне, может быть, не сравняться, но увидишь, что ты будешь гордиться родством со мной.
Объяснение
15 апреля 1863 года Пётр Ильич писал сестре: «Милый друг Саша! Из полученного от тебя письма к папаше я вижу, что ты принимаешь живое участие в моём положении и с недоверием смотришь на решительный шаг, сделанный мною на пути жизни. Поэтому-то я и хочу подробно объяснить тебе, что я намерен делать и на что я надеюсь.
Ты, вероятно, не будешь отрицать во мне способностей к музыке, а также и того, что это единственное, к чему я способен; если так, то понятно, что я должен пожертвовать всем, чтобы развить и образовать то, что мне дано Богом в зародыше. С этою целью я стал серьёзно заниматься теорией музыки. Пока это мне не мешало как-то заниматься и службою, я оставался в министерстве, но так как занятия мои делаются всё серьёзнее и труднее, то я, конечно, должен выбрать что-нибудь одно… следовательно, остаётся… оставить службу… Не заключи из этого, что я намерен делать долги или вместо жалованья выпрашивать деньги у папаши…»
И ещё: «самое главное – так как я совершенно отказался от светских удовольствий, от изящного туалета и т. д., расходы мои сократились до весьма малых размеров. После этого ты, вероятно, спросишь, что из меня выйдет окончательно, когда я кончу учиться. В одном только я уверен, что из меня выйдет хороший музыкант и что я всегда буду иметь насущный хлеб. Все профессора в консерватории мною довольны и говорят, что при усердии из меня может выйти многое. Всё вышесказанное я пишу не из хвастовства (кажется, это не в моём характере), я говорю с тобой откровенно и без всякой ложной скромности. Когда кончу курс консерватории, мечтаю на целый год приехать к тебе, чтобы среди тишины и покоя написать что-нибудь большое, а потом пойду мытарствовать по свету!»
Свой путь
Молодого повесы больше не было. Пётр Ильич превратился в труженика, почти сутками «решал музыкальные задачи». Снимал дешёвую комнату. Весело шутил над своей нищетой и над тем, что из-за неё кое-кто перестал с ним здороваться. Оставался бодрым, жизнерадостным, счастливым и спокойным. Потому что нашёл свой путь.
Сообщал сестре: «Великий пост с своими концертами очень меня утомил: меня беспрестанно просили аккомпанировать в различных концертах; два раза я появлялся на сценах Большого и Мариинского театров, раз был на музыкальном вечере у великой княжны Елены Павловны, причём удостоился чести обратить на себя её внимание и с нею разговаривать, а через два дни получил от неё конверт со вложением 20 р. (не слишком-то великокняжески). Теперь… продолжаю усердно заниматься».
Позже Пётр Ильич признавался: «Не могу без умиления вспомнить о том, как мой отец отнёсся к моему бегству из министерства юстиции в консерваторию. Хотя ему было больно, что я не исполнил тех надежд, которые он возлагал на мою служебную карьеру, хотя он не мог не огорчиться, видя, что я добровольно бедствую ради того, чтобы сделаться музыкантом, но никогда, ни единым словом не дал мне почувствовать, что недоволен мной. Он только с тёплым участием осведомлялся о моих намерениях и планах и ободрял всячески. Много, много я обязан ему. Каково бы мне было, если б судьба мне дала в отцы тиранического самодура, какими она наделила многих музыкантов?»
…Свою постаревшую гувернантку Чайковский разыскал во Франции, когда был знаменитым композитором. Как же она обрадовалась! А первая учительница музыки сама написала ему, что находится в крайней нужде. Пётр Ильич помогал ей – до конца её жизни.
И долги он отдал. В сорок один год.